Байекен к тому моменту как раз завершил работу и наводил последнюю красоту.

Скульптура представляла собой фигуру недвижно стоящего человека, устремившего взгляд в бездонную синеву неба; на голове человека — шлем, а на шлеме надпись — «СССР».

Увы, хотя и был Байгоныс мастеровитым плотником с золотыми руками, по части искусства ваяния, видимо, оказался слаб... Как ни старался он добиться сходства с Гагариным, черты первого космонавта отразить в своем творении так и не сумел.

— Точь-в-точь Какантай! — воскликнул кто-то снизу, и все успевшие собраться у скалы, включая пастуха Карима, воодушевленно зааплодировали.

— Действительно, похож! — признал и сам Какантай.

Шакиров же долго и придирчиво изучал творение

Байекена: посмотрел снизу, оглядел с пригорка, взобрался на скалу и погладил рукой...

А внизу тем временем скопилось уже довольно много народа, словно именно здесь должно было пройти торжественное собрание, посвященное Дню Победы. Затихнув, все с нетерпением ждали решающих слов своего вождя.

— Товарищ Байгоныс! — выждав паузу, зычно, чтобы слышали все, произнес стоящий на вершине скалы председатель. — Вы допустили грубую политическую ошибку! Кто вам позволил вот так, в образе героя-космрнав-та, изображать управляющего Какантая? Сельсовет Мукура такого указания не давал. Другими словами, вы приступили к сооружению памятника без всякого на то разрешения, по своему собственному усмотрению. А в результате доигрались до политической ошибки! Изобразив Какантая в образе летчика-космонавта, вы запятнали светлое имя майора Юрия Алексеевича Гагарина! Вы оскорбили святое звание «космонавта»! Потому как не смогли глубоко осмыслить его истинного значения. Признаете это?

Байгоныс, который ждал от начальника каких-то теплых слов и поздравлений по случаю Дня Победы, услышав такое обвинение, настолько опешил, что и вымолвить ничего не смог, стоял как истукан с кислой миной на лице.

— Вот, вам и сказать-то нечего! — сделал заключение Шакиров, подняв вверх указательный палец. — Значит, мы можем расценивать ваше молчание как чистосердечное признание своей вины.

— Уважаемые граждане и гражданки! — обратился Сельсобет в следующее мгновение уже к собравшемуся внизу народу. — Все вы теперь видите, что работа без вышестоящих указаний, легкомысленное своеволие всегда приводят к таким вот несуразным фактам и анархии. Крепко это запомните! Ну а случившееся с товарищем Байгонысом пусть послужит для вас большим уроком, и давайте впредь никогда не повторять подобных политических ошибок!

— Постараемся... — эхом прокатилось внизу.

— А что будем делать с этим памятником? — поинтересовался кто-то из толпы.

— По-моему, лучше всего сжечь, чтобы ненароком не попался на глаза большому начальству, — предложил Шакиров.

— Поджигать нельзя, мы же нечаянно можем лес подпалить! — возразил снизу егерь.

— В таком случае подгоните сюда трактор и снесите! — велел Сельсобет.

— Спасибо! — выдавил стоявший с краю от председателя, посеревший как холщовая тряпка Байгоныс, кусая от волнения губы.

— Спасибо не мне говорите, товарищ Байгоныс, — чуть мягче молвил ему Сельсобет. — Спасибо скажите посыльному, который вовремя заметил вашу ошибку!

На этом короткое собрание закончилось, и народ вслед за Шакировым гуськом потянулся назад в аул.

Что касается Байгоныса, он никак не мог прийти в себя, целую неделю ходил сам не свой. В конце концов внутренне смирился и признал вину, мол, видно, я и вправду дал маху.

Позже по приказу Шакирова скульптуру прицепили тросом к трактору, вырвали вместе с корнями и бросили у подножия скалы. Там она, говорят, и лежала, пока не выпал ноябрьский снег. А потом куда-то бесследно исчезла... Кто-то ее стащил, аккуратно отпилив точно по основанию, а корни бросив на месте.

Судя по словам знающих, сделал это сам Какантай. Поговаривают, он наказал своему ближайшему другу: «К любому живому рано или поздно приходит смерть, пусть эта скульптура станет тем памятным знаком, что поставят над моей могилой».

* * *

Ближайший сосед Байгоныса — моторист Сарсен; он живет напротив, на другой стороне улицы. Правда, здесь ее и улицей-то трудно назвать, ведь оба дома стоят в тупике, на самой окраине аула, а сразу за ними поднимаются горы.

Раньше именно отсюда начиналась главная сельская улица — Центральная, а сейчас нет ни прежней улицы, ни живой души на ней... Одни выбоины да кочки, а вместо былых домов — заросшие бурьяном да покрытые мусором проплешины.

Хотя сама улица неузнаваемо изменилась, добрые взаимоотношения двух соседних домов, слава Богу, изменений не претерпели.

Вообще-то, Сарсен родом из Мукура. Он приходится старшим сыном жирному Канапие, которого знают все в этой округе. Женившись на средней дочери Кабдена Али он прожил в Мукуре еще около года, а может, и меньше, по потом вдруг вместе с женой перебрался в аул тестя.

Откуда я мог знать, что Четвертая бригада станет неперспективной? — говорит теперь Сарсен, огорченно качай головой. — Трава здесь под боком, прекрасные пастбища по соседству, вот мы и переехали сюда — думали, заведем кучу скота, разбогатеем и будем как сыр в масле кататься... Эх, нельзя все-таки в этом обманчивом мире поддаваться агитации жены! Теперь я это крепко усвоил.

Еще в Мукуре у Сарсена с Алипой родился малыш, но вскоре ребенок заболел и умер. С тех пор, а живут они вместе уже больше двадцати лет, Алипа так больше и не беременела. Куда только ни обращалась, какому только врачу ни показывалась, толку все равно не было. Как-то даже в прошлые годы ездила пару раз в Алматы, лечилась там, но и из этого ничего не вышло.

— Бесплодная ты! — укорял жену Сарсен, когда бывал пьян.

Раньше Алипа молча сносила брошенное супругом в лицо обвинение в бесплодности, смягчая слезами саднящую в сердце боль. С годами смирилась со своей участью и стала каменной, а плакать взахлеб, как прежде, и вовсе перестала.