Инкрустированный стол встретил меня как старого знакомого. Я тоже улыбнулся ему как родному. Витя провел меня в кабинет, а сам вышел в коридор. Вскоре ко мне присоединились Покровский и Бобров. Я думал, что советник сразу начнет расспрашивать о моей потрясающей новости, но он заговорил о другом.

— Яков Георгиевич, считаете ли вы себя русским человеком?

— Это не такой простой вопрос, как кажется на первый взгляд.

— Я, в общем и целом, представляю эту сложность. Потому и спрашиваю.

— Если вы хотите меня использовать как пушечное мясо в вашей необъявленной войне в Карпатах, то сразу скажу, это плохая идея. Уж точно не в таком локальном, пока что, конфликте.

— Он неизбежно разрастется.

— Николай Александрович, — начал я самым проникновенным тоном, какой смог из себя выдавить, — по сути в Карпатах началась гражданская война. Вы сами в прошлый раз говорили, сколько там живет русских. И меньше всего мне хотелось бы устраивать среди них кровавую баню.

— Вы — пацифист?

— Нет, конечно. И, простите за пафос, в гневе я страшен. Но с меня хватит массовых убийств. Я уже устроил геноцид одной нации. Хотя это было необходимо, и таким образом я спас целый мир.

— А если речь пойдет о спасении жизней здесь, в России? И предположим, что мы хотим от вас не массовых убийств.

— Послушайте, вы не с того начинаете.

— Я начинаю с важного. Чью сторону вы выберете в этом конфликте?

— Нет, не с того, — я улыбнулся как можно дружелюбнее. — Чтобы наш разговор приобрел хоть крупицу смысла, я должен спросить вас, Николай Александрович, вы знаете, кто я такой?

— У нас, нет, скажу точнее, у меня лично есть показания вашего приятеля Ашенбаха. Он уверяет, что вы прибыли издалека. И там, в вашем «далеко» вы — персона гораздо более значимая, чем пытаетесь казаться здесь. Чему из этого можно верить?

— Ал знает, что говорит.

— Тогда что вы делаете в нашем захолустье?

— Я уже делился своими планами с Сергеем Николаевичем. Они более глобальны нежели помощь одной стране, даже если я питаю к ней искреннюю симпатию.

— Новость, о которой вы торжественно хотели нам сообщить, связана с вашими глобальными планами?

— Не «торжественно сообщить», а «намекнуть как для своих». Очередь для пафосных торжеств придет чуть позже. Николай Александрович, при первой нашей встрече вы провели для меня политинформацию. Сейчас я хочу ответить вам тем же. То, что я расскажу вам, в том «далеко», откуда я прибыл, известно каждому школьнику. Из тех, чьим словам вы можете доверять, вам может подтвердить мой рассказ тот же Ашенбах.

— Не знаю насчет доверия. Но я внимательно вас выслушаю, — кивнул Покровский, и я видел, что он и впрямь заинтересован.

— Обойдемся без долгих вступлений. Мы сейчас находимся в одном из бесчисленного множества миров. Именно ваш называется «Земля Сорок Два».

— Это порядковый номер в общем числе миров? — уточнил Покровский.

— Не совсем, порядковый номер в числе миров, похожих на этот, заселенных людьми, проживающими на планете Земля в Солнечной Системе. Есть также огромное количество миров, сильно отличающихся от этого, или даже вовсе не похожих.

— Предположим, продолжайте.

— Не хочу вас расстраивать, но Земля Сорок Два — мир действительно захолустный. Я имею в виду уровень технического прогресса прежде всего.

— А как насчет социального? — заинтересовался вдруг Бобров.

— Это сложно. Социальная эволюция даже в человеческом обществе иногда принимает самые причудливые формы. Не всегда можно однозначно назвать из утопическими или антиутопическими. Но сильная раздробленность на одной планете считается скорее признаком отсталости. Важно другое, есть Метрополия — сообщество самых старых и развитых миров. Земля Сорок Два отстает технически так же, как маленькая африканская страна с королем, щеголяющим костью в носу, от промышленного гиганта вроде Американских Штатов, Германии или России. Может быть даже сильнее.

— Вы видели такие миры собственными глазами? — с живым интересом спросил Покровский.

— Я в них жил и работал. Второй вопрос, в котором мне хотелось бы достичь ясности, это роль магии. Надеюсь, после всего пережитого мы можем пропустить этап, на котором вы усиленно сомневаетесь в ее существовании?

— Если не предполагать, что мы все стали и остаемся под властью опытного гипнотизера…

— Оставим версию, что весь окружающий мир — иллюзия, для философов. Давайте все же исходить из реальности происходящего.