Я отодвинул шторку. Мы стояли у главного входа в дом Легранов. Фасад потемнел за зиму, бронзовые держатели фонарей потеряли блеск. Мрачности добавляли черные ленты, вплетенные в балясины балюстрад. Даже здесь, снаружи ощущался дух смерти и скорби, поселившийся в этом доме.

Три дня назад умер Паскаль Легран. Все говорили, что он скончался ночью, во сне, в своей постели. Но я точно знал, что дед Макса добил сам себя очередной вспышкой некотролируемой ярости. Об этом мне рассказал Ален, когда прибыл в Лисью нору и привез приглашение от Изабель на церемонию установки урны с прахом в фамильный склеп, а также на объявление завещания старика.

Один из матаго, которому я поручил присматривать за домом Легранов, периодически сообщал мне о состоянии Паскаля. Тот последние месяцы не вставал с постели и мало кого узнавал. Но в одном он был всегда последователен даже до самой смерти — при упоминании моего имени в безумного старика словно вселялся демон. Паскаль сверкал бешеными глазами, рычал, хрипел и плевался пеной.

Я так до сих пор и не смог понять гнев и ярость этого человека. Само собой, Макс не был образцовым внуком, даже наоборот. Да и хорошим человеком его сложно назвать. Но он был сыном дочери Паскаля. Любимой дочери. Родная кровь… Не понимаю… И, скорее всего, никогда не пойму. Да и, собственно, плевать мне на чувства этого человека. Особенно после его участия в темных делах Генриха де Грамона и герцога де Бофремона. Светлого посмертия я ему желать не собираюсь.

Карет рядом с домом было мало. Словно не купца золотой гильдии провожают в последний путь, а какого-нибудь лавочника средней руки.

Да и та немногочисленная часть приличных гостей уже спешила покинуть мрачный дом после церемонии погребения.

Впрочем, иной публики рядом с домом было в достаточном количестве. По краям аллеи держалась вереница «похоронных нищих» — эта особая столичная порода была готова отираться рядом с особняком усопшего хоть целый месяц.

Они не лезли вперед, не цеплялись за рукава, а стояли клином, держа дистанцию, и по очереди выкрикивали отрепетированные фразы: «Наши соболезнования семье и близким, да утешится их сердце!», «Светлая память мэтру Леграну!»

В ответ в их сторону летели монеты скорбящих, которые под присмотром главного нищего быстро собирали мальчишки оборванцы. Вся эта сцена была такой же частью местного ритуала, как похоронные ленты и закрытые черными тканями зеркала.

Появление моей кареты, которую сопровождал отряд из дюжины всадников, казалось, заставило оживиться всю улицу. Люди, выходившие из дома Легранов, удивленно останавливались, а потом, оттесненые моими бойцами, замирали на месте: кто-то склонял голову, кто-то провожал ошарашенным взглядом. Отовсюду слышались шепотки: «де Валье», «маркграф», «тот самый».

Особенно надрывались нищие, оглашая переулок соболезнованиями внуку, потерявшему любимого дедушку. По моему кивку Гуннар приблизился к самому главному оборванцу и бросил ему увесистый мешочек.

Ловко поймав кошель, который тут же словно по мановению волшебного пера исчез в недрах его лохмотьев, главный нищий глубоко мне поклонился. То же самое сделали и все его подопечные.

— Нотариус уже здесь, — негромко сказал мэтр Шаброль, шагавший следом за мной. — Я видел его карету у бокового входа. Это мэтр Ньери. У старика больные колени. Так что с объявлением завещания он тянуть не будет.

— Хорошо, — ответил я и направился к распахнувшимся передо мной дверям дома.

На пороге уже встречали слуги Легранов в траурных одеждах. Оба почтительно склонились вперед. В глазах младшего восхищение и, кажется, искра надежды, а вот старший смотрит хмуро, но без неприязни. Понимаю их — в хозяйском доме грядут перемены, которые напрямую коснуться каждого обитателя этого дома.

Внутри было темно. Тетушка Изабель явно экономила на свечах. Я помнил этот дом иным. Здесь было много подсвечников и люстр. А также мебели, картин и посуды.

Теперь на местах, где висели картины, просматривались бледные прямоугольники выцветших обоев. Мебель и дорогая посуда отсутствовали. Слуг стало тоже меньше.

Шагая по дому я то и дело натыкался на людей в темных одеждах с цепкими взглядами, которые сбивались к небольшие группки, что-то неслышно обсуждая. Замечая меня, они угодливо кланялись, при этом оценивающе осматривали меня и моих людей.

С этими все ясно. Коллеги мэтра Шаброля. Представители кредиторов прибыли на оглашение завещания, надеясь урвать хотя бы маленький кусочек от того, что осталось от некогда богатой торговой империи Легранов.

Шаброль уже успел перекинуться парой слов с некоторыми коллегами. Чуть склонив голову в сторону бокового коридора, он негромко произнес:

— Там, в малой гостиной. Семья уже в сборе. Нотариус тоже там.

В малой гостиной, несмотря на весеннюю оттепель, было холодно, но в отличие от остального дома — относительно светло. Видимо, сюда собрали все оставшиеся подсвечники и свечи. В воздухе стоял густой запах дыма, старого дерева, а также вина и пота.

Последние ароматы доносились от сыновей Паскаля Леграна. Дядюшки Макса явно не являлись любителями водных процедур, как, собственно, и поборниками трезвого образа жизни. Похоже, за месяцы болезни главы семьи ребятки здорово распустились.