Лео стиснул зубы.

— Альвизе. Посмотри мне в глаза. Я не пьян. Я применил «Нуллификаре», заклинание против ментальной магии, и увидел этот лагерь таким, какой он есть на самом деле. Тусклые костры. Серые шатры. А эти люди… — он осёкся, не зная, как описать то, что видел, как объяснить механические движения и пустые глаза, улыбки, приклеенные к лицам, и стёртые до крови ноги под туфельками с бисером.

— Эти люди — что? — спросила Виола с вежливым интересом. — Договаривайте, не стесняйтесь.

Её глаза были тёплыми и живыми, в них плясали отблески костра. Она выглядела совершенно настоящей, совершенно человечной, и Лео на секунду усомнился в том, что видел.

— Штилл, — Альвизе вздохнул и покачал головой с добродушной снисходительностью. — Я ценю твою заботу, правда. Но ты портишь вечер. Себе и другим. Иди, найди ту милую блондинку, что на тебя заглядывалась. Или выпей ещё. Или ляг поспи. Но перестань нести эту чушь.

— Это не чушь!

— Тогда что это? — Альвизе развёл руками. — Заговор? Ловушка? Против кого, позволь спросить? Против нас? Мы — наёмники без гроша в кармане, сопровождающие чужой груз. Кому мы нужны?

— Я не знаю. Но…

— Вот именно, — виконт снова отпил из кружки. — Ты не знаешь. И я не знаю. Зато я знаю, что здесь тепло, сытно и весело. Знаешь, в чем твоя проблема, Штилл? Ты всегда слишком много думаешь. Думаешь, думаешь, переживаешь, гоняешь туда-сюда масло в своей голове, так будто от этого толк есть.

Лючия подлила ему ещё мёда с таким заботливым выражением лица, будто это было самым важным делом в её жизни. Альвизе благодарно кивнул ей.

— Сколько времени прошло прежде, чем ты к Гримани подкатить смог? Я уже устал ждать. Она с самого монастыря на тебя заглядывалась, был бы ты попроще — давно бы на нее запрыгнул, девка она что надо. — сказал он Лео уже мягче: — не стоит думать, когда нужно действовать. Вот и сегодня. — он привстал со своего места: — ты слишком много думал, Штилл. Нужно было хватать ее и тащить в шатер, она же ждала. Но ты… — он качнул головой: — черт, ребята, вам бы поговорить нормально. Я же вижу, что вы друг друга скоро точно на куски порежете. Имей в виду, Штилл мне тебя будет не хватать. Потому что, когда я говорю «вы друг друга порежете» я на самом деле щажу твои чувства, Штилл. Она тебя порежет. Дурак ты, со своей девкой-нежитью и котом дранным… Ик!

Лео медленно поднялся.

Четыре пары глаз смотрели на него — с вежливым любопытством, с лёгкой насмешкой, с ожиданием. Красивые живые глаза красивых живых девушек.

Он вспомнил стёртые до мяса ступни и пустой взгляд сквозь него, и его передёрнуло.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Развернулся и пошёл прочь, слыша за спиной смех и голос Альвизе, продолжающий какую-то историю.

Оставалась Беатриче.

Шатёр, куда ушла Беатриче стоял на отшибе, в стороне от главных костров. Полог был задёрнут, но сквозь щель пробивался тёплый свет масляной лампы, и на ткани шевелились две тени — одна поменьше, другая широкоплечая, мужская.

Лео остановился у входа. Сердце колотилось, в висках всё ещё пульсировала тупая боль от отката заклинания. Он слышал приглушённые голоса — её низкий смех и мужской голос, мягкий и бархатный.

Он замялся на пороге. В последнее время он редко сомневался или чувствовал себя неловко, неудобно, как сейчас. Были внешние обстоятельства, да, но внутренне… внутренне он не испытывал сомнений что все делает правильно. Возможно — сомнительно с этической точки зрения, с точки зрения Церкви и обычного обывателя… но все равно правильно. Только так можно было выжить и преуспеть в Городе-Перекрестке. А ему мало было выжить, ему нужны были ресурсы, он был должен Алисии… должен спасти ее.

И потому он редко сомневался. В первый раз было трудно, он помнил об этом… но после первого раза был еще один и еще. И сейчас Лео Штилл был совсем другим человеком, нежели его помнили его старые друзья и знакомые. Раньше ему было жаль курицу, которую матушка приносила как часть оплаты за ее труд швеи… приходилось ждать, когда отец вернется с работы и сам бедной птице голову свернет.

А сейчас он спокойно может глотку человеку перерезать, не моргнув глазом. Если нужно — нескольким. Так почему же стоя на пороге чертового шатра он никак не может заставить себя зайти внутрь? Раздавшийся изнутри смех Беатриче — искренний, веселый — заставил его дернуться и он уже почти развернулся чтобы уйти… но… Но он вспомнил стёртые до мяса ноги девушки со светлыми волосами, ее пустые глаза и приклеенную улыбку. Шагнул вперед, откинул полог.

Внутри было тепло и уютно. Ковры на земле, подушки, низкий столик с кувшином вина и двумя кубками. Лампа бросала мягкие тени на стенки шатра, пахло маслом и чем-то сладким — то ли благовониями, то ли духами.

Беатриче полулежала на подушках, босая, с распущенными волосами. Рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы, но одета. Рядом с ней — её ножи, аккуратно сложенные на расстоянии вытянутой руки.

Мужчина сидел рядом, привалившись спиной к подушкам. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами до плеч и коротко стриженной бородой. Шрам пересекал его левую щёку, но не уродовал лицо, а придавал ему эдакий романтический флер. Он держал в руке кубок с вином и смотрел на Лео с выражением мягкого, почти сочувственного любопытства.

Беатриче повернула голову. Её глаза — тёмные, с золотистыми искрами от лампы — встретили взгляд Лео.

— О, сам Лео Штилл пожаловал! — насмешливо бросила Беатриче: — что случилось? Неужели эта мелкая блондинка тебе от ворот поворот дала?

Лео шагнул внутрь, полог упал за его спиной. Он смотрел на мужчину — на его спокойное красивое лицо, на руку, небрежно лежащую рядом с бедром Беатриче. Не касаясь, но близко. По-хозяйски близко.

— Гримани… — говорит он, чувствуя себя не в своей тарелке. Обратился к ней по-фамилии… еще бы добавил «добрая дейна Гримани», что за глупости? Добрая дейна… если кто и добрый, так это не она. Это Алисия добрая была, а Беатриче скорее злобная дейна. Но называть ее «злобная дейна» в лицо, пожалуй, даже Альвизе не осмелился бы… и при чем тут это?! Он сердится на себя самого…