— По рукам.

Порт Тарга никогда не спал.

Даже сейчас, когда солнце уже коснулось горизонта и тени вытянулись, превращая улицы в лабиринт из света и тьмы, здесь кипела жизнь. Грузчики таскали тюки и бочки, выкрикивая ругательства на дюжине языков. Торговцы торговались с капитанами, размахивая руками и призывая в свидетели всех богов и демонов. Шлюхи выглядывали из окон портовых таверн, зазывая моряков обещаниями, которые редко выполнялись. Стража лениво прогуливалась вдоль причалов, делая вид, что не замечает мелкого воровства и потасовок.

Пахло морем — солью, йодом, гниющими водорослями. Пахло рыбой — свежей и не очень. Пахло дёгтем, которым смолили днища кораблей, и специями из распоротого где-то тюка, и дешёвым вином из разбитой бочки, лужа от которой растекалась по камням причала, и человеческим потом, и навозом от мулов, и тысячей других запахов, которые сливались в один — неповторимый запах порта, запах перекрёстка миров.

Лео шёл за монахами, снова таща на спине проклятый ящик. Мимо них проплывали корабли всех мастей — от маленьких рыбацких лодок до огромных трёхмачтовых торговых галеонов. Альберийские когги с высокими бортами стояли бок о бок с узкими вальдесийскими каравеллами. Лирийские галеры покачивались на волнах рядом с широкими северными кнаррами. У одного из причалов Лео заметил даже корабль из Восточных земель — весь в красных и золотых лентах, с драконом на носу и иероглифами на борту.

— Вон тот, — сказал монах, указывая вперёд.

Их корабль назывался «Милость Господня» — и название это казалось насмешкой над его внешним видом. Это был старый когг, повидавший лучшие дни лет двадцать назад. Борта его были испещрены шрамами от непогоды и починок, паруса — латаны в десятке мест, канаты — потёрты и кое-где подвязаны узлами там, где должны были быть целыми. На носу красовалась деревянная фигура какого-то святого, но краска облупилась так давно, что определить какого именно было уже невозможно.

— Вы шутите, — сказала Беатриче.

— Она крепче, чем выглядит, — ответил монах. — И быстрее.

— Она выглядит так, будто утонет, если на неё чайка насрет.

— Она доставляла грузы из Лирии в Альберию и обратно, когда ваши родители ещё не родились. — В голосе монаха скользнула нотка раздражения: — Если вас не устраивает, контракт можно расторгнуть.

— Нас всё устраивает, — быстро вмешался Альвизе, бросив на Беатриче предупреждающий взгляд. — Правда, Гримани?

Та пожала плечами.

— Твои похороны, де Маркетти.

Они поднялись на борт по скрипучим сходням. Палуба «Милости Господней» оказалась чище, чем можно было ожидать снаружи, а команда — молчаливой и деловитой. Человек двенадцать моряков в простой одежде, без знаков принадлежности к какому-либо государству или гильдии. Капитан — худой жилистый старик с лицом, выдубленным солнцем и ветром, — кивнул монаху как старому знакомому и указал на люк, ведущий вниз.

— Груз туда. Каюта для вас — на корме.

Лео спустился по крутой лестнице в трюм, опустил ящик в указанное место — в специальное углубление, явно подготовленное заранее. Кто-то знал размеры груза до того, как его нашли. Он выпрямился, потирая ноющую поясницу, и огляделся. Трюм был почти пуст — несколько бочек с водой, мешки с провизией, какие-то тюки. И много свободного места. Слишком много для торгового судна.

Это не торговый корабль, понял Лео. Это транспорт. Специально для таких вот грузов.

Он поднялся обратно на палубу как раз когда матросы отдавали швартовы. «Милость Господня» медленно отошла от причала, подхваченная течением и лёгким вечерним бризом. Паруса расправились с тяжёлым хлопаньем, ловя ветер.

Лео стоял у борта, глядя как Тарг медленно уплывает назад — сначала порт, потом Нижний город, потом стены, потом башни храмов и дворцов на Холме. Город-Перекрёсток уменьшался, превращаясь в горстку огоньков на фоне темнеющего неба.

— Дурное у меня предчувствие, Штилл. — сказала Беатриче, становясь рядом и смотря на удаляющийся город: — и Змея эта с двумя глазами ушла…

— Два дня. — говорит Лео: — два дня, туда и обратно. Что с нами может случиться?

Это старое корыто называлось «Гордость Тарга»! Чего Лео никак не мог понять, так это навязчивое желание «поплавков» называть свои посудины витиеватыми и изысканными названиями, как будто они не контрабанду через Челюсть таскают, а на светском балу комплиментами обмениваются.

«Гордость Тарга» снаружи представляла из себя старую посудину, которой самое место на дне морском, а не в открытых водах. Изнутри — всё та же старая посудина, только вдобавок тесная, скрипучая и провонявшая насквозь. Запах въелся в каждую доску, в каждый канат, в каждую щель между досками палубы — густой, многослойный, неистребимый. Пахло просмолённым деревом и дёгтем, которым конопатили щели. Пахло солью и гниющими водорослями, что налипли на днище ниже ватерлинии. Пахло прогорклым жиром из камбуза, где кок — беззубый старик с вечно красными глазами — варил что-то мутное в закопчённом котле. Пахло потом дюжины мужчин, которые спали вповалку в кубрике, и мочой из деревянной бадьи, что служила гальюном для тех, кому лень было свешиваться за борт. И в те редкие моменты, когда ветер затихал можно было лишь надеяться на то, что Триада отобьет у грешников, вынужденных путешествовать на «Гордости Тарга» чувство обоняние раз и навсегда.