Меня растили, чтобы я нарушал правила. Моя жизнь была укоренена в пороке ещё в школе–пансионе Святой Марии.
Судьба свела нас, и мы придумали план. Я дал ей почувствовать вкус бунта, и она стала моей. Она была моей слабостью. Я стал её спасением, и она доверилась мне.
Но наш план потерпел крах.
В конце концов, моя жертва – это отпустить её.
Джемма восстанет из пепла, но она никогда меня не простит.
Глава 1
Исайя
Я с самого детства усвоил, что эмоции – мимолетны. Они быстротечны. Могут смениться в мгновение ока. И вся гамма чувств, промелькнувшая на лице Джеммы за последние секунды, была тому подтверждением. Я наблюдал за тем, как они сменялись в глубине её изумрудных глаз. Страх превратился в облегчение. Непонимание – в боль. Разбитое сердце – в предательство.
Когда я взглянул вниз на эту смесь гнева и шока, размытую слезами – на чувства, маскирующие боль, которую я только что причинил, – я понял, что совершил чертову ошибку, подойдя к ней в тот первый день в школе Святой Марии. А это? Этот взгляд, который она бросила на меня, присев у моих ног, с моими двумя лучшими друзьями рядом. Эти её колени, впивающиеся в мокрый асфальт, наверняка царапающие её идеальную нежную кожу? Это было моим чертовым наказанием.
Я знал, что играю с огнём.
Я знал, что в конце концов неминуемо причиню ей боль.
Я знал, что мы с ней разобьёмся вдребезги.
Такие девушки, как она, не созданы для парней вроде меня. А плохие парни никогда не влюбляются в таких, как она.
«Ненавижу тебя», – прошептала она сквозь стиснутые зубы, слёзы всё ещё блестели на её щеках.
И в тот самый момент я возненавидел себя сильнее всего. За то, что впустил её. За то, что позволил себе целовать её и касаться её. До неё я был пустой оболочкой, и единственное, что наполняло эту оболочку, была ярость. Так я и хотел – потому что знал: только ярость заставит меня дышать с тем будущим, что ждало меня. Но, опять же, эмоции переменчивы. Одно прикосновение её губ к моим – и будто шлюзы прорвало. Одержимость. Жажда защитить. Безумие. Похоть. Страх. Я чувствовал всё одновременно.
Я вышел из–под контроля, когда узнал, что её не было в комнате.
Когда автобус полностью остановился перед Святой Марией после того, как мы разгромили Темпл на поле для лакросса, на телефон пришло оповещение. Взгляд резко переметнулся к Кейду и Брентли, и мы все разом поднялись с мест, а Шайнер последовал за нами. Вообще–то, я был почти уверен, что наша экипировка для лакросса так и осталась в автобусе, но в тот момент это не имело значения. Важно было лишь одно – как Бэйн, парень, который будоражил самое дно моей жизни, умудрился уехать из Святой Марии без ключей от своего внедорожника.
Когда мы встретили Мику, соседа Бэйна по комнате, в коридоре, он подтвердил, что Бэйн спит в своей кровати.
Смятение осело мне на плечи, пока я наблюдал, как маленькая красная точка движется по экрану телефона, показывая, что машина Бэйна едет в место, о котором я даже не хотел думать. Именно тогда Слоан промчалась по коридору, давно после отбоя.
Джемма. Какого чёрта она о себе думала?
– Ну, кто начнёт первый? – Спросил мой отец с отвращением, в котором, однако, читалось возбуждение. Глаза жаждали кровавого тумана, чтобы я мог отпустить контроль и прикончить его прямо здесь. Мне хотелось сжать его глотку руками и наблюдать, как он борется за жизнь, как это делал со столькими другими до него. Но я не мог. Мне нужно было оставаться рациональным. Слишком многое было на кону. Слишком многое стояло на пути.
Я не был им.
Я не был копией Карлайла Андервуда, даже если в этот момент он так считал. Мой отец сиял от гордости. Он думал, что я на его стороне. Что я собираюсь передавать Джемму по кругу, как какую–то шлюху, и позволю ему прикоснуться к ней. Его настолько ослепили собственные женоненавистнические наклонности и жажда власти, что он не видел, как мои руки дрожат от всепоглощающей ярости. Я, блять, трясся. Кулаки сжаты по бокам, ногти впиваются в плоть окровавленных ладоней.
Он больше, блять, никогда не прикоснётся к ней.
И я тоже.
Не сейчас. Не после этого. Я не заслуживал её, а она – такого.
– Кейд? Брентли? Я всегда шёл первым, а ваши старики получали очередь после, – засмеялся мой отец. – Прости, Кейд, но твой отец не так верен, как думает твоя мать.
Гравий хрустнул под ботинком Кейда, но я даже не взглянул в его сторону. Это был хороший тест для нашей дружбы. Именно этот момент должен был определить, действительно ли Кейд и Брентли – мои лучшие друзья, знавшие, насколько испорчены наши будущие перспективы – доверяют мне так, как они всегда утверждали. И так же он должен был решить, позволю ли я им оставаться рядом со мной в дальнейшем.
Широкое плечо Кейда слегка задело мое, когда он наклонился к Джемме. Ее грудь тяжело вздымалась, но зубы были оскалены, а глаза горели смертельной решимостью. Уголок моего рта дрогнул вверх – и вовсе не по той причине, о которой думал мой отец.
Я гордился.
Чертовски гордился – даже зная, что сейчас она ненавидит меня всем сердцем – тем, что она не сжималась в страхе. Джемма была храброй. Я всегда это знал. Что бы она ни пережила в прошлом, это закалило ее. И это было хорошо.