Я вздрогнула, но первым делом огляделась по сторонам. Ничего особенного — диванчик, столик, зеркало напротив. Такая себе крохотная зона для уединения. Подняла глаза на парня, на того самого, что только час назад мы обсуждали с девчонками, и поджала губы, показывая этим, что он совершил большую ошибку.

— В каком горном ауле тебя учили так вести себя с девушкой?

Парень тут же громко рассмеялся, а затем дружелюбно протянул мне ладонь.

— Если что, я Каха. Будем знакомы?

Но я только вопросительно приподняла бровь и сложила руки на груди.

— Я жду.

— Чего именно? — не прекращал улыбаться парень.

— Извинений. Я тебе не предмет мебели, чтобы меня таскать туда-сюда без спроса.

— Ауч! — поднял тот руки вверх. — А я думал, что романтично украду красавицу, и между нами вспыхнет искра, любовь, все дела.

— Пока у меня вспыхнуло только недоумение, — пожала я плечами, а через секунду охнула, так как парень в моменте поменялся в лице и подался ко мне чересчур быстро. Так, что я даже понять, что происходит, не успела.

А затем ошарашенно посмотрела на парня, который в два счета прижал меня к стене и теперь нависал надо мной скалой, обдавая слишком тяжелым восточным ароматом духов и жаром мужского тела.

— Ты мне понравилась. Как зовут? Говори.

— А ты мне — нет.

— Ну так это я быстро поправлю, малышка.

И парень еще сильнее навалился на меня, пока я судорожно думала, что же мне делать дальше. Дерзость — это, конечно, прекрасно. Но так-то этот Каха — сын хозяина клуба и ему законы морали и правила приличий не писаны.

Снова резкий напор и я успеваю отвернуться. А затем с колотящимся сердцем и трясущимися руками дергаюсь, пытаясь вырваться, но парень лишь хохочет над моими жалкими потугами. Во мне пятьдесят килограмм живого веса, а он в два раза тяжелее.

Вот черт, кажется, я в полной заднице!

А тем временем Царенов уже успел прихватить меня пальцами за скулы, насильно разворачивая к себе лицом, с очевидным намерением надругаться над моим ртом. И я почти запаниковала, решаясь заорать во всю глотку и вытворить еще что-то из ряда вон выходящее, но не успела.

Сердце пропустило удар, шарахнулось о ребра, и на мгновение отрубилось. Стало до ужаса страшно!

А сознание едва ли не выключилось, когда услышало до боли знакомый язвительный голос:

— Каха, дружище, смотрю, ты нашел себе новую игрушку?

— Да, брат, нашел, — оскалился Царенов, — самую красивую во всем клубе урвал. Зацени, а?

— Да, вижу. Но я бы советовал тебе сбавить обороты.

— Почему это?

— Потому что девчонка со звездой во лбу и перманентно поджимающей короной на голове. Так что, не стоит ее трогать, Каха.

Каждое слово Тимофея звучало как насмешка и пощечина в мой адрес, но я была до такой степени в шоке, что не нашлась, что и вымолвить в ответ. Зато Царенов после такой информации вдруг легко отпустил меня и развернулся к своему другу. Посмотрел на него вдумчиво, а затем захохотал.

Нет, прям заржал, как конь, да еще и в ладоши хлопал!

Боже, да они оба сумасшедшие!

А потом этот Каха подошел к Тиму и протянул ему руку со словами:

— Как скажешь, дорогой. Как скажешь..., — и черноглазый гад тепло ответил на это рукопожатие.

После же Царенов снова повернулся ко мне, подмигнул и, прежде чем покинуть альков, с улыбкой и подмигивая, выдал:

— Бесплатный тебе совет, красавица: конкретно этого кота лучше гладить по шерсти, а не против.

Бред какой-то...

Сморозил чушь и ушел. А я осталась стоять у стены и мстительно смотреть на Тима, который вальяжно подпер арку на входе в альков плечом и полировал меня снисходительным взглядом. Я же такого унижения уже пережить не смогла. Встряхнулась, брезгливо передергивая плечами, и скривилась.

А затем пошла прочь от этого гиблого места, но рядом с Тимом все же решила притормозить и выдать ему щедрую порцию яда:

— Конкретно этого кота мне бы хотелось кастрировать, а еще лучше отравить, чтобы не мучился.

И вышла.

А спустя уже четверть часа я наблюдала, как черноглазый гад обвешался размалеванными девками и теперь вольготно сидел на своем месте, похабно тиская прелести то одной, то другой. Спустя еще полчаса засовывал язык в рот какой-то блондинке, которую усадил прямо верхом на себя.