Затаив дыхание, Наим отбросила бритву подальше, прежде чем тяга к этому не завела ее чересчур далеко. Она обмыла раны, оплакивая привычную потерю контроля над собой и в то же время опасаясь, что однажды она таки не сумеет себя проконтролировать. Ее прошлое хлынуло на нее, и все, что она смогла сделать, — это остановиться и не потянуться за бритвой снова.

Воспоминание о парнях, разбрызгивавших иную жидкую субстанцию на пульсирующие точки ее тела, вызвало приступ тошноты. Тогда она говорила себе, что берет деньги в качестве самоподдержки, — лишь так можно было выжить, находясь на дне. Что вынуждена сводить концы с концами. Что должна заработать право делать это.

Наим вспомнились одинокие ночи, которые она коротала в углу сквота в надежде, что последняя горящая свеча дотянет до утра. Ухаживать за Дэвидом в темноте было даже еще более ужасно, чем быть в состоянии видеть его лицо, на котором одна гримаса нестерпимой боли сменяла другую. Ее подавлял парадокс ситуации — предлагать свое тело полускрытым сумраком мужчинам, которые, быть может, больны той же болезнью, что и ее возлюбленный. Иногда она пыталась спеть ему, когда купала его жалкую плоть и укутывала фланелью уродливые отображения саркомы Карпози. Она делала ему массаж, когда он кричал от боли при запорах. Она подмывала его во время пугающих приступов диареи и затем «инспектировала» то, что вышло из него. Она приносила ему апельсины и макароны, хлеб и фасоль. Ему нужна была объемная пища, ему нужны были витамины. Казалось, все это ничего не меняет. Наим припомнила, как уже в конце она как-то раз приподняла его голову, чтобы дать ему глоток воды. От этого легчайшего движения у него вдруг выпали волосы, что вызвало у нее оторопь. В ту ночь она вышла обслужить троих мужчин и на заработанное накупила достаточно транквилизаторов, чтобы не только прикончить его, но и последовать за ним, если у нее будет на это желание. В ту ночь, когда она на это решилась — почти неделю спустя, — она сидела и смотрела, как он угасает в конусе света от свечи, украденной ею в лавке. Казалось, он просто «тускнел» во время ее ожидания; шок от собственной бездеятельности в его умирании придал ей сил. Она засунула ему в рот восемь капсул диазепама и влила воды. Он забился в кашле — болезнь превратила его глотку в сыроподобную массу, — но проглотил таблетки. Он ничего не сказал. Даже не взглянул на нее. И умер.

Наим вытерлась, следя за уменьшающимися влажными пятнами на зеркале. Вскоре дымка сгустилась в тонкий диск, который затемнил центр ее отражения и остался там. После всего этого было так просто вернуться, сменить свой жалкий образ жизни на лучший… Потратив некоторое время на оценку собственных скромных знаний и умений, она отправилась изучать журналистику, оплачивая курс заработанным проституцией. Она умела писать, и ничто услышанное во время интервью не могло бы шокировать ее после того, что ей уже случилось повидать. Никто не мог бы ее запугать.

Так и было, пока она не встретила Салавария.

Наим заварила чай и отправилась с чашкой в гостиную, где уселась в темноте у открытого окна, наблюдая за людьми, живущими напротив. Те казались такими медлительными, потерянными, как будто брожение из комнаты в комнату стало — за неимением иных — целью их жизни.

Приближалась гроза. Она, как одеялом, накрыла квартал Кэнэри-Уорф, приглушив его ритм. Молнии рассекали небо над городом. Их энергичность не взбодрила ее, напротив, от грозы Наим почувствовала себя более изнуренной, как будто из нее высасывали жизненные соки.

Она нырнула в постель — и тут грянул гром. «Кем, черт возьми, был это Драул? — подумала она. — Господи, ну и денек!»

Наим спала беспокойно, ей снилось, как рой ленивых жирных мух атакует ее комнату. Некоторые нервно садились на ее раны и кормились там. Ей привиделось и нечто более крупное, мелькнувшее за окном. Странное чувство вдруг пробудилось в ней, так же как уже было однажды пятничным вечером, когда она с приятелем зашла в ресторан. Они были трезвы, все вокруг были пьяны: она была обессилена гнетущей силой вожделения в помещении, как будто алкоголь содрал все маски приличия, обнажив животное начало.

Рой отъевшихся мух взметнулся, подобно вышитой черными бусинами занавеси, и улетел. Она видела, как они срослись в единое целое там, за окном, где парил персонаж ее сна. Он повернулся и одарил ее жуткой улыбкой, и Наим узнала в нем незнакомца, с которым повстречалась возле дома Салавария.

«Наше время наступит!»

Каждое слово он произнес четко и с наслаждением. Хотя они находились по разные стороны оконного стекла, она прекрасно расслышала его.

«Я вернусь на исходе столетия».

Мягкое плотское тепло окутало низ живота, и сладкая дрема понесла ее куда-то вверх, пока комната не стала неприятно раскачиваться перед ее слипшимися глазами. Встав, она побрела в ванную, где плеснула себе воды в лицо, смущенная и расстроенная безразборчивостью своего влечения. Раны чудовищно зудели.

Вернувшись в спальню, Наим подошла к окну и стала смотреть, как сверкают после грозы умытые дождем фонари. Город казался посвежевшим, почти незнакомым. Очищенный, он обнажился перед своими жителями, которые вот-вот снова начнут загаживать его. Дороги были артериями, по которым текли транспорт и смог. Наим потерла запястья и ужаснулась их цвету в свете восходящего солнца, не думая о том, что сама себя поранила.

На следующий день она планировала обработать все записи и отправить черновик интервью с «кровопийцей» в редакцию. Она не могла заставить себя сидеть перед ноутбуком, причем не только оттого, что отвратительно себя чувствовала, хотя и это играло роль, но в основном оттого, что Салавария — это чудовище — вызывал у нее симпатию. Ей не хотелось загонять себя в те рамки, которые определил для нее редактор: описать кровожадного изверга, который прогрессирует в своем сумасшествии. Ей вообще не хотелось писать о нем. Ей хотелось только говорить.