У меня внутри что-то холодное и тяжелое сжалось в комок. Эта одежда… я видел ее раньше. Не здесь, не в Роделионе, а в Зейсе.

Один из белых роб, казавшийся лидером, сделал негромкий шаг вперед. Ясно было только то, что это была женщина.

Ее лицо было полностью скрыто в тени капюшона, но голос, усиленный и очищенный маной, прозвучал на весь разрушенный зал, звонко и безжизненно четко.

— Суетная жизнь ваша, полная греха и тщеславия, окончена. Отныне вы — пленники воинов Истинной Веры. Ваши души и тела принадлежат Церкви Чистоты. Сопротивление — кощунство.

Голос, прозвучавший из-под белого капюшона, был молод и чист, ярко контрастируя с оглушительным хаосом и разрушением, что царили вокруг, делая его еще более чужеродной и пугающей.

— Граф Орсанваль! — произнесла она, откинув капюшон и показав миловидное личико с немного слишком широко расставленными глазами и копну каштановых волос, скрывающими пару крупных деревянных сережек. Все взгляды, полные животного страха, разом устремились на тучного, бледного как свечной воск аристократа, прижимавшего к груди окровавленную, бессильно повисшую руку. — Твое новое детище… этот рынок, где ты торгуешь живыми душами, как скотом, оскверняет саму душу этого мира. Он — последний оплот разнузданного гедонизма, язва, которую мы пришли прижечь каленым железом.

Она медленно, почти невесомо прошла через зал. Ее белые робы, грубые и бесформенные, словно не касались разбросанного повсюду битого мрамора и щепок, создавая иллюзию, будто она парит в сантиметре от пола.

Я внимательно наблюдал. И заметил, что от нее исходило едва уловимое, но давящее физически поле. Тихое, почти неощутимое для остальных, но для меня совершенно явное — вязкая, тяжелая волна мировой ауры, сконцентрированная и упорядоченная.

Эпос. Однозначно. Эта девушка, выглядевшая на двадцать с небольшим лет, была полноценным Артефактором уровня Эпоса. Вот это сюрприз. С таким кадром шутки плохи.

— Мы требуем, — продолжила она, замирая в паре шагов от графа. — Ты немедленно отдашь приказ. Твой рынок рабов будет разрушен до основания. Каждая цепь должна быть разорвана, каждая клетка — вскрыта. Все, кого ты поработил, получат свободу. Без условий.

Граф Орсанваль, дрожа крупной дрожью, вытер платком обильно выступивший на лбу пот.

— И… и это все? — его голос сорвался на визгливый, жалкий писк. — Вы… вы отпустите нас, если я это сделаю?

Она улыбнулась. Это была безжизненная, вымученная улыбка-маска, абсолютно не достигавшая ее ледяных глаз.

— Это, граф, было бы слишком просто для искупления твоих многочисленных грехов. Уничтожение этого позорного места — лишь первое, самое незначительное из наших требований. Необходимая гигиеническая процедура. Предварительное условие для того, чтобы мы вообще сочли возможным вести с тобой дальнейший разговор.

Она сделала шаг, молниеносный и абсолютно нечитаемый для обычного глаза. Ее рука, тонкая и бледная, метнулась вперед и сжала горло графа с силой стального капкана.

Он захрипел, его глаза полезли на лоб от шока, ужаса и нарастающей нехватки воздуха. Что характерно, никто из ее людей даже не пошевелился, сохраняя то же самое каменное, отрешенное спокойствие.

— Но сначала — приказ, — ее голос прозвучал прямо у его уха, тихо, но с металлической, не терпящей возражений отчетливостью. — Прямо сейчас. Твоим подчиненным. Разрушить рынок. Освободить рабов. Я не намерена повторять.

— Да… хорошо… я согласен! Сделаю все! — выдавил Орсанваль, его тело обмякло в ее железной хватке, выражая полную капитуляцию. Она слегка ослабила давление пальцев, позволив ему говорить, но не отпуская. Он, задыхаясь и давясь собственным слюной, дико обернулся к перепуганному, трясущемуся слуге в изодранной ливрее, прижавшемуся к уцелевшему участку стены. — Ты слышал?! Беги, немедленно! Передай капитану стражи… мой приказ… разрушить все до основания! Все павильоны, все клетки! Всех… всех пленных отпустить! Сию же минуту!

Слуга, не веря своему счастью, судорожно кивнул и, спотыкаясь, бросился прочь, перескакивая через груду обломков. Всех остальных слуг отпустили вместе с ним.

Девушка следила за ними холодным, не моргающим взглядом, пока они не скрылись из виду в дымном полумраке разрушенной галереи, лишь затем разжала пальцы. Граф, словно подкошенный, тяжело рухнул на колени, давясь надрывным кашлем и судорожно хватая ртом воздух.

Она смотрела на него сверху вниз, ее лицо снова стало бесстрастной маской.

— Хорошо. Когда до меня дойдет подтверждение, что твой гнусный рынок перестал существовать, мы продолжим нашу беседу о мере твоего личного искупления. Приготовься, граф. Оно потребует от тебя куда большего, чем несколько приказов.

###

Тишину в разрушенном зале, нарушаемую лишь приглушенными стонами раненых, прорезал новый голос. Он не был оглушительным, но обладал странным, давящим качеством — звучал с такой неестественной силой и четкостью, будто его источник находился в двух шагах от каждого из нас, а не снаружи, за стенами осажденного особняка.