— Город пуст, — доложил вернувшийся разведчик. — Наши люди проверили — ни одной твари в пределах стен.

Я кивнул.

— Выступаем.

Армия входила в Гаврилов Посад через южные ворота — те самые, у которых мы стояли всё это время. Створки, взорванные попаданием снаряда, были сорваны и валялись на земле.

За воротами открылся город-призрак.

Улицы были завалены обломками — результат нашего артобстрела. Почерневшие остовы домов скалились пустыми оконными проёмами. Кое-где ещё дымились головешки. Воздух пропитался запахом гари, тлена и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного. Запахом смерти, которая правила здесь три века.

Солдаты шли молча, сжимая оружие. Даже самые бывалые ветераны озирались с нескрываемой тревогой. Город давил — не физически, но ментально. Словно само место помнило всех, кто умер здесь, и не собиралось забывать.

Княжеский дворец возвышался в центре города — единственное здание, почти не пострадавшее от обстрела, Кощей явно защищал его изо всех сил. Белокаменные стены потемнели от времени, но устояли. Башни с остроконечными крышами всё ещё тянулись к небу. На шпилях развевались истлевшие знамёна — гербы рода Чернышёвых, которые никто не снимал триста лет.

Я спешился у парадного входа. Федот и десяток гвардейцев встали за моей спиной. Со вздохом поднялся по ступеням и вошёл во дворец.

Тронный зал был огромен — и пуст. Высокие своды терялись в полумраке, витражные окна давно лишились стёкол, и утренний свет падал косыми лучами на каменный пол. В дальнем конце зала возвышался трон — массивное кресло из почерневшего дуба, украшенное резьбой.

На троне сидел он.

Не чудовище, а почти человек. Триста лет немёртвого существования почти не изменили князя Чернышёва внешне. Строгие черты лица, аккуратная борода, прямая осанка воина. Только всё это было словно вырезано из серого камня и покрыто инеем. Кожа матово-белая, с сеткой черных вен под поверхностью, которые заметно пульсировали когда по ним струилась сама тьма. Борода и волосы седые, безжизненные, похожие на паклю.

В отличие от других Кощеев, которые превращали свое тело в оружие, бывший князь направлял свою силу на то, чтобы сохранить подобие прежней сущности. Но эту войну он проигрывал.

Украшенная самоцветами корона вросла в череп. Костная ткань покрывала её, превращая в уродливое завершение головы. Ржавые и расколотые доспехи также вросли в тело. Но самым жутким было не это. Глазницы, где обычно у бездушных клубился мрак, у Чернышёва были пустыми. Два шрама, словно их вырвали или вырезали.

Зато когда я подошел, многочисленные рубцы и порезы, которые покрывали всё тело Кощея вдруг раскрылись. Десяток глаз, рассыпанных по всему телу, уставились на меня черными зрачками.

Когда я приблизился, Кощей поднялся. Движение было плавным, почти человеческим — если не замечать неестественную скованность суставов, которые не сгибались три столетия.

— Вы пришли, — голос звучал иначе, чем у посланника. Глубже. Старше. С отзвуком чего-то, что когда-то было человеческим достоинством.

— Я держу своё слово.

Ритуал оказался проще, чем я ожидал. Архаичные формулы на старославянском — «передаю град сей и земли прилегающие», «принимаю бремя власти и долг защиты». Слова, которые князья произносили столетия назад, когда ещё верили, что подобные церемонии что-то значат. Кощей с хрустом вырвал из головы потемневшую от времени корону и протянул мне. Металл был ледяным.

И всё.

Никакой магии. Никаких вспышек света или мистических ощущений. Просто древний обряд, который для безумного мертвеца значил больше, чем для меня. Он верил в эту церемонию — верил, что без неё не сможет покинуть город. Что ж, если это помогло избежать кровопролитного штурма, я готов был произнести хоть сотню бессмысленных формул.

Кощей смотрел на меня своими пустыми глазами. В них что-то мелькнуло — и тут же погасло.

— Город ваш, — произнёс он.

Воздух вокруг мёртвого князя дрогнул. Пространство исказилось, словно отражение в потревоженной воде, — и Кощей исчез, словно утёк куда-то за пределы видимого мира.

Пространственная магия. Вот почему он не боялся входить в тронный зал. Вот почему так спокойно соглашался на мои условия. У него всегда был путь к отступлению — мгновенный, недоступный для перехвата. Почти недоступный…

Через долю секунды от Кощея осталось лишь лёгкое марево в воздухе. Потом исчезло и оно.

Я стоял в тронном зале, глядя на пустое место, где только что находился мёртвый князь. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина мёртвого дворца.

Федот подошёл ко мне, встал рядом.

— Ваша Светлость… — голос командира гвардейцев был хриплым. — Всё? Мы победили?..

Я не ответил. Смотрел на пустой трон, на корону в своих руках, на косые лучи света, падающие через разбитые витражи.

Слишком просто. Слишком гладко. Триста лет этот кошмар длился — и закончился за одно утро?