Как отличить возможность от ловушки?

Никак. В этом и проблема. У меня нет подходящего опыта, на который можно опереться. Нет прецедентов для сравнения. Я могу анализировать, строить теории, взвешивать вероятности — но в конечном счёте придётся делать выбор вслепую. Рисковать либо армией, либо собой.

А ещё была мысль, которую я не мог озвучить даже самым близким. Мысль, которая царапала изнутри, как заноза под ногтем.

Что, если я справлюсь?

Что, если войду в город, проведу ритуал, переживу ловушку — какой бы она ни была — и выйду победителем? Что, если смогу не просто уничтожить Кощея, но… понять его? Узнать, как он стал тем, кем стал? Какой эксперимент провалился триста лет назад?

Знание — сила. А знание о том, как создаются Кощеи, могло бы стоить любого риска.

Я поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Горько, без веселья. Вот оно — искушение, погубившее Бранимира. Жажда знаний. Уверенность в собственных силах. Готовность рискнуть ради «великого открытия».

Он тоже, наверное, считал себя достаточно умным. Достаточно осторожным. Достаточно сильным.

И превратил своё княжество в ад.

Я не Бранимир, повторил я себе.

Посланник явился точно в назначенный час — когда солнце коснулось горизонта, окрасив небо в багровые тона. Мёртвая фигура в истлевшем камзоле застыла в пятидесяти шагах от наших позиций, терпеливо ожидая ответа.

Я выехал вперёд на коне. Ветер трепал гриву жеребца, нёс запах гари и тлена от разрушенного города.

— Передай своему князю, — произнёс я ровным голосом, — я принимаю его условия. Завтра на рассвете пусть выводит своих… подданных. Когда последний из них покинет городские стены, я войду.

Посланник помолчал — снова эта жуткая пауза, словно он прислушивался к голосу издалека. Потом мёртвые губы шевельнулись:

— Князь благодарит за мудрое решение. На рассвете его люди покинут город через северные ворота. Он будет ждать вас в тронном зале для проведения ритуала.

Стрига развернулась и побрела обратно к руинам — медленно, неторопливо, как человек, возвращающийся домой после насыщенного трудового дня.

Я смотрел ей вслед, пока силуэт не растворился в сгущающихся сумерках.

Совещание в командирском шатре было коротким. Я отдавал приказы — чёткие, конкретные, не терпящие возражений.

— Полковник Огнев, третья часть армии остаётся снаружи. Вы знаете, что делать.

Седовласый ветеран кивнул.

— Капитан Жеребцов, артиллерию в город не заводить. Позиции — как обсуждали, полная маскировка.

— Понял, Ваша Светлость.

Я обвёл взглядом собравшихся. Лица были сосредоточены, но спокойны. Каждый знал свою роль.

— Федот, груз прибудет ночью. Проконтролируешь лично.

Командир гвардейцев молча кивнул.

Ночь прошла в тревожном ожидании. Я почти не спал — сидел у костра, глядя на далёкие очертания мёртвого города. Иллюзия окончательно рассыпалась после двухдневного обстрела; теперь даже в темноте были видны только руины — чёрные остовы зданий на фоне звёздного неба.

Около полуночи прибыл грузовик. Тяжёлая машина с брезентовым кузовом в сопровождении трёх внедорожников охраны остановилась на краю лагеря. Солдаты выгрузили массивный деревянный ящик, окованный железными полосами, — понадобилось шестеро человек, чтобы снять его с кузова. Федот лично руководил разгрузкой.

Я подошёл, проверил пломбы. Всё на месте.

— В тронный зал, — распорядился я. — Сразу после того, как войдём.

Федот кивнул. Слова были лишними — он знал, что делать.

Я смотрел, как ящик накрывают брезентом и выставляют охрану. Если всё пойдёт по плану, он не понадобится. Если нет…

Что ж. Посмотрим.

Рассвет окрасил небо в серые и розовые тона.

Я стоял на холме, наблюдая за северными воротами города через взор Скальда. И видел то, чего не видел никто из живых людей уже триста лет.

Бездушные выходили из города.

Не атаковали. Не прятались. Просто шли — колонной, почти строем. Впереди двигались Жнецы — массивные многолапые фигуры. За ними — Стриги, десятки, сотни бледных силуэтов. И наконец — бесконечная река Трухляков, шаркающих ногами по разбитой мостовой.

Они уходили на север, как и было обещано. К реке Нерль, которая станет естественной преградой.

Процессия длилась почти два часа. Я считал — не тварей, их было слишком много, а время. Когда последний Трухляк покинул открытые врата, солнце уже поднялось над горизонтом.