Наступила та самая, оглушительная тишина, которая бывает только перед бурей или после нее. Она длилась бесконечно. Секунды растягивались в минуты. Я слышал, как хрипит молодой жандарм, как фельдфебель скрежещет зубами от боли, как где–то далеко в лесу кричит сова. И больше ничего. Ни шагов, ни выстрелов, ни окриков. Только тревожное, давящее безмолвие. Лес словно затаился, наблюдая за нами.

И вот, слева, из той самой тьмы, куда скрылся Альбиков, послышался едва слышный шорох. Я напрягся, подняв ствол, но тут же узнал легкую, крадущуюся походку Хуршеда. Он вышел из мрака, как призрак, его смуглое лицо было серьезным и сосредоточенным. В одной руке он держал окровавленный нож, в другой — трофейный «Вальтер Р38». Сержант медленно подошел ко мне, бдительно оглядываясь по сторонам, и присел рядом.

— В кустах, метрах в десяти, — тихо, почти беззвучно прошептал он, — стоял еще один мотоцикл. «Цюндапп» с коляской. На сошках — «МГ–34». Рядом два жандарма. Курили, придурки… По запаху я их и учуял.

Я лишь кивнул, сглатывая комок в горле.

— Игорь, ты это… Автомат с предохранителя сними! — посоветовал Альбиков.

Я полыхнул от стыда, но послушно исполнил совет старшего товарища.

Прошла еще одна мучительная минута. Тишина снова сомкнулась вокруг нас, став еще более зловещей. Я уже начал беспокоиться за Хосеба, как справа, из чащи, донесся легкий шорох — ветки кустов аккуратно разошлись в стороны и через мгновение из темноты материализовался Алькорта. Его мундир был густо засыпан хвоей, на кулаке виднелась длинная царапина, но дышал он ровно и спокойно. В глазах баска читалось холодное удовлетворение хищника.

— Тут такая история: в двадцати метрах отсюда укрыт мотоцикл с коляской, «Цюндапп» с пулеметом. Два жандарма. Дремали… Так и не проснулись, олухи. — Так же тихо, как Альбиков, доложил Хосеб.

Мы переглянулись. Шесть человек с тремя мотоциклами — почти отделение полевой жандармерии. Значит, наши подозрения оправдались. Пост был необычным. Это был укрепленный КПП.

Но где же Петр? Почему его нет? Тревога начала медленно подниматься из живота, сжимая горло. Он ушел в лес один, а мы уже нашли «секреты»…

Мы замерли в ожидании, вжавшись в тень мотоцикла. Каждая секунда давила на психику. Где–то в вышине пролетела ночная птица, бесшумно скользя крылом по бархату неба. Ветер шелестел верхушками сосен, и этот мирный, убаюкивающий звук казался сейчас страшной насмешкой.

И только через пять долгих, бесконечных минут, показавшихся вечностью, слева, откуда появился Альбиков, раздался сдавленный кашель. Мы все вздрогнули, вскинув оружие. Из–за ствола толстой ели, медленно, чтобы его узнали, вышел Валуев.

Он был весь в темных пятнах, которые даже в этом свете было нетрудно опознать, как кровь. Его массивная фигура двигалась чуть тяжелее обычного, но он был спокоен. В одной руке он нес свой ППД, в другой — немецкий автомат «МП–40». Его лицо, осунувшееся и усталое, было серьезным.

— Ну и шухер мы тут устроили, хорошо, что сработали тихо… — его голос был хриплым, но в нем звучали знакомые насмешливые нотки. — Неподалеку, в лощинке, стоял легкий броневик. «Адлер». И рядом четыре жандарма. Унтер и трое рядовых. Развели крохотный костерок, кипятили воду для кофейника. Обсуждали, как завтра «Иванам» достанется от бомберов. Пришлось повозиться, чтобы уработать их без звука.

Я выдохнул с облегчением. Одиннадцать. Целое отделение. И броневик.

— Поворот к аэродрому точно где–то рядом, — нормальным голосом, не шепча, сказал я, поднимаясь во весь рост. — Иначе бы здесь не находилось столько жандармов.

Я подошел к фельдфебелю. Он лежал на спине, глядя на меня ненавидящими, полными животной злобы глазами. Его зубы были сжаты, изо рта текла струйка слюны с кровью.

— Где аэродром? — спросил я по–немецки, приставив ствол «Шмайссера» ко лбу жандарма.

— Geh zur Holle, du russische Schwein! — прохрипел он в ответ. — Мой фюрер… меня отблагодарит…

Терять время было нельзя. Я махнул рукой Алькорте. Тот подошел к молодому жандарму, все еще лежавшему без сознания, и резким движением ткнул его пальцем в рану на колене. Жандарм взвыл от дикой боли и мгновенно пришел в себя, его глаза, полные ужаса, забегали по нашим лицам.

— Где аэродром? — повторил я свой вопрос, наклоняясь к нему. — Мы видели, как машины куда–то свернули. Где съезд?

Парень, весь дрожа, сжал губы и замотал головой, пытаясь быть стойким. Слезы текли по его бледным щекам. Я выпрямился, взглянул на фельдфебеля, который смотрел на своего подчиненного с одобрением, и затем, одним резким, отработанным движением, провел клинком ножа по его горлу. Фельдфебель несколько раз дернулся, издавая булькающие звуки, и затих. Кровь хлынула на землю, черная и густая. Молодой жандарм закричал — тонко, по–бабьи, закрыв лицо руками.

— Последний шанс, — ледяным тоном сказал я, приседая перед ним и вытирая клинок о его же мундир. — Или ты присоединишься к нему, или скажешь, где поворот к аэродрому. Выбор за тобой.