Он был слишком велик, слишком страшен, слишком чужд для большинства обитателей океана. Глубоководные удильщики со своими фонариками разбегались при его приближении, как искры от падающей звезды. Стаи слепых, бронированных рыб замирали, чувствуя проходящую над ними тень, по сравнению с которой целые подводные хребты казались холмиками. Даже гигантские кальмары, владыки полумрака, предпочитали уступить дорогу, скрывшись в чёрных разломах. Он не охотился. Он просто присутствовал. И его присутствие было законом для всего живого.

Но была и свита.

Не почётный караул, а скорее похоронная процессия.

Сначала это были единицы. Потом десятки. Глубоководные акулы-гоблины с их розовой, почти прозрачной кожей и выдвигающимися челюстями. Массивные шестижаберные акулы, доисторические тени. Гигантские изоподы размером со свинью. Они не нападали. Они следовали на почтительной дистанции, плывя в кильватерном следе за колоссом. Их влекло не желание добычи — он был явно не по зубам. Их влекёл запах. Тонкий, едва уловимый запах смерти, исходивший от него самого. От тех самых отмирающих, рассинхронизированных щупалец, от участков его титанического тела, где циркуляция замедлялась, а ткани начинали тихо, безгнилостно разлагаться под чудовищным давлением. Он оставлял за собой не светящийся след, а шлейф из микроскопических органических частиц, и за этим шлейфом, как за пиршественным столом, следовали падальщики. Они ждали. С бесконечным, безжалостным терпением глубины они ждали, когда бог окончательно остановится, чтобы приступить к своему вечному делу — возвращению материи в цикл.

Он знал, что они там. Чувствовал их безглазые, лишённые мысли взгляды, устремлённые на него. И в этом не было ужаса. Была лишь странная, холодная уместность. Даже в своём последнем пути он не был один. Его сопровождала сама смерть в её самых древних, исконных обличьях. Они были его единственными спутниками в этом бесконечном, тёмном переходе к тому месту, где когда-то был дом.

Его путь на запад пролегал не через пустоту. Он пролегал через музей собственного апокалипсиса.

Чем выше он поднимался от абиссальной равнины, тем чаще на пути стали попадаться свидетельства. Не опровергающие его анализ, а подтверждающие его с леденящей, осязаемой наглядностью.

Повсюду он видел скелеты. Обглоданные дочиста. Белые, неестественно чистые кости контрастировали с тёмным базальтом и яркими губками, уже начавшими оплетать рёберные клетки. Архонт замедлил своё немыслимое движение. Одно из его ещё послушных щупалец, тонкое на конце, протянулось к скелету. Он не прикоснулся. Он просто завис в сантиметрах от лба, где когда-то располагался сложный костяной гребень для эхолокации и ментальной связи. Теперь это был просто кусок кости, уже начинавший покрываться известковой коркой. Ни следов борьбы. Ни попытки выбраться. Просто застывшее падение.

Позже, когда его свита из падальщиков стала слишком навязчивой, сгустившись позади в тёмное, шевелящееся облако, одно из его щупалец рефлекторно, с раздражённой инертностью, метнулось в сторону и схватило ближайшую шестижаберную акулу. Рыбина, длиной в четыре метра, затрепыхалась в могучей хватке. Архонт не стал её убивать. Он просто сжал, заставив изрыгнуть недавно проглоченную пищу. Из пасти хищницы, вместе с водой, выплеснулся полупереваренный ком. В тусклом сиянии собственного тела Архонт различил клочья ткани. Не рыбьей чешуи. Эластичной, синеватой кожи с характерным сетчатым узором подкожных капилляров. Ткани Глубинного. Возможно, того самого дельфиноида из рифа. Он разжал щупальце. Акула, оглушённая, тут же метнулась прочь, но другие тени тут же заняли её место в процессии. Они не боялись. Они знали: источник пищи ещё жив, но скоро… скоро.

На рассвете шестого месяца своего дрейфа он достиг подводного плато, где когда-то располагалась небольшая исследовательская колония. Там, среди валунов, покрытых чёрным шлейфом, он увидел не кости. Он увидел ожерелье.

Оно лежало на самом дне, на голом камне. Несколько десятков идеально круглых, тёмно-серебристых жемчужин, нанизанных на прочную нить из сплетённых водорослей особого вида. Ремесло было тонким, знакомым. Такие делали для ритуалов инаугурации молодых архитекторов. В центре сверкала одна крупная, чёрная, с зелёным отливом жемчужина — большая редкость. Ожерелье было целым, не порванным. Оно просто лежало. А в полуметре от него, частично присыпанные илом, белели рёберные кости. Не скелет, а именно рёбра, разбросанные веером, как павлиний хвост. От остального — ничего. Кто-то или что-то принесло сюда только эту часть. Или… или существо развалилось на части уже здесь, и течение разнесло их. Но ожерелье осталось лежать на месте, как последняя метка, последнее «я был здесь».

Архонт смотрел на жемчуг, сверкавший в отблесках его собственного, тускнеющего свечения. В этих круглых, холодных шариках была заключена вся история его народа: терпение, красота, мастерство, связь с океаном. И теперь они валялись в грязи, рядом с обглоданными останками своего создателя. В этом была какая-то чудовищная, законченная поэзия. Цивилизация, способная создавать такое, была сведена к состоянию, при котором её творения становились просто мусором на морском дне, ничем не отличающимся от ракушки или камня.

Он не поднял ожерелье. Что бы он с ним сделал? Надел? Сохранил? Некому было показывать. Не для кого хранить память. Он оставил его лежать. Пусть жемчуг постепенно врастёт в камень, станет частью геологической летописи, немым свидетельством для тех, кто, возможно, никогда не придёт.

И так было везде.

По мере того как он, этот плывущий остров скорби, приближался к бывшим центрам жизни своего народа, свидетельства не множились. Они, как ни парадоксально, исчезали.

Он достиг района Японского моря, где по данным сканов когда-то кипела жизнь: несколько крупных подводных поселений в термальных оазисах, фермы по выращиванию люминесцентного планктона, обсерватории для наблюдения за поверхностью. То, что он увидел вместо этого, было пустотой. Не просто отсутствием жизни, а намеренной, вычищенной пустотой.