— Рин! Рэн! — крикнула она уже голосом, пуская серию низкочастотных щелчков, понятных любому «Глубинному».

Близнецы развернулись к ней. Их большие, тёмные глаза были широко открыты. Они смотрели прямо на неё. И в этих глазах не было ни узнавания, ни тревоги, ни вопроса. Только плоское, пустое зеркало, отражавшее лишь её собственную искажённую тревогой тень. Пустой взгляд. В нём Ами, с её обострённым восприятием, увидела не отсутствие мысли, а её полный, тотальный распад. Как если бы сложнейший узор на песке внезапно смыло приливом, оставив лишь ровную, мокрую гладь.

— Возьмите их, — приказала она остальным, и её собственный голос прозвучал чужим и хриплым. — И держите рядом. Не выпускайте.

Но это было только началом. Следующие дни стали кошмаром нарастающего распада. Это происходило не со всеми сразу, а словно перегорали лампочки в огромной, причудливой гирлянде. Глубинные начали терять сложные навыки, которые были для них второй натурой.

Охотничья стая, действовавшая как единый организм, вдруг рассыпалась. Особи начали двигаться нескоординированно, мешая друг другу, пропуская добычу. Архитекторы, занимавшиеся ремонтом купола подводной фермы, внезапно застыли на месте. Они помнили, как держать инструменты из закалённого коралла, но забыли последовательность действий. Они могли часами водить резцом по одной и той же трещине, не понимая цели. Связь через DeepNet, обычно живая и многоголосая, начала редеть. Сообщения становились всё проще, примитивнее, а затем и вовсе обрывались. Вместо отчётов и координации в эфир всё чаще прорывались бессвязные эмоциональные всплески: волны немого страха, вспышки беспричинной ярости, а затем — всё более продолжительные паузы тишины.

Ами наблюдала, как её мир, выстроенный на доверии, синхронности и общем разуме, рассыпается как карточный домик. И её охватила не столько паника, сколько ярость. Ярость против невидимого, непостижимого врага, который атаковал не плоть, а саму суть того, что они собой представляли.

Она отплыла подальше от отряда, к одинокому рифу, и с силой, от которой содрогнулась вода вокруг, открыла канал связи, предназначенный только для одного существа во всём океане. Она вложила в этот импульс всю свою мощь, всю боль, всё отчаяние и всю неистовую потребность понять.

— АЛЕКСЕЙ! — мысленный крик был подобен гидроудару.

— Что это?! — её «голос» в сети был искажён яростью и беспомощностью, он скребся по краям сознания, как коготь.

— Мы не понимаем! Они не отвечают! Они смотрят и не видят! Ты же всё видишь! Ты связан со всем! Ответь! Помоги понять, что происходит!

Это был не зов о спасении. Это был отчаянный, яростный запрос на осмысление. Последний разумный импульс, требовавший от всевидящего разума в глубине объяснения необъяснимого конца. Фраза повисла в цифровой пустоте: «МЫ НЕ ПОНИМАЕМ, ЧТО ПРОИСХОДИТ».

Ответа не последовало. А на смену хаосу отчаяния пришла тишина — страшнее любых криков. Она означала конец сопротивления. Высшие функции — та самая сложная нейронная вязь, что делала «Глубинных» народом, цивилизацией, личностями — растворились без остатка. То, что оставалось на месте охотников, строителей, мыслителей и воинов, было лишь биологическим субстратом. Сложные тела, идеально приспособленные к океану, лишились пилота. Они превратились в дрейфующие капсулы плоти, медленно вращающиеся в течениях, как опавшие листья в осенней реке.

Исчезли последние проблески целеустремлённости. Стаи, искавшие спасения в бегстве, теперь просто находились в воде. Особи натыкались друг на друга, отталкивались и продолжали безвольное движение, не пытаясь ни восстановить строй, ни избежать столкновения. Это был не хаос, а жуткая, безмолвная рассогласованность марионеток с перерезанными нитями.

Затем начали гаснуть инстинкты. Первым ушёл инстинкт самосохранения. Ами, всё ещё цеплявшаяся за осколки осознания, наблюдала, как один из её бойцов, могучий кракеноид, проплыл в метре от пасти спящей на дне песчаной акулы-няньки. Хищница, пробудившись, лениво качнула головой, её пасть сомкнулась на щупальце. Не было ни всплеска борьбы, ни попытки увернуться, ни даже импульса боли в ментальную сеть. Тело просто дёрнулось, позволив оторвать конечность, и продолжило медленное, бесцельное плавание, оставляя за собой облачко синеватой крови. Животное стало просто мясом, которое не осознаёт, что им являются.

Потом забыли дышать. Кожное дыхание, доведённое до автоматизма, требовало тончайшей регуляции. Теперь эта регуляция отключилась. Жабры не раскрывались в нужном ритме, клетки кожи переставали активно забирать кислород из воды. Гипоксия наступала мягко, без паники. Существа просто начинали двигаться всё медленнее, словно заводные игрушки, у которых кончается пружина. Забыли регулировать плавучесть. Наполненные газом или жиром полости, позволявшие им парить в толще воды, выходили из-под контроля. Одни, как пробки, начинали всплывать к поверхности, где их безжизненные тела качались на волнах. Другие, наоборот, медленно, но неотвратимо начинали погружаться.

Так начался последний, безмолвный и поэтично-ужасный акт.

Он напоминал обратный, чудовищно замедленный снегопад. Не со дна вверх, а с освещённых солнцем слоёв вниз, в вечный мрак. Тела, потерявшие волю к движению, постепенно перевешивала их собственная плотность. Они начинали тонуть. Сначала это были единицы. Потом десятки. Потом сотни. Они погружались не с борьбой, не с пузырями последнего отчаянного вдоха, а в полной, абсолютной покорности силе тяжести. Одни — плашмя, раскинув конечности. Другие — свернувшись, будто возвращаясь в позу эмбриона в чреве безразличной матери-стихии. Они проходили сквозь слои тускнеющего света, мимо удивлённых рыб, мимо безмолвных коралловых городов, которые сами же и строили. Это было прощание без зрителей, похороны без ритуала.