— Это твой билет, сынок, — шептала мать подростку перед кабинетом. — Билет в мир, где не будет страха. Где мы наконец-то победим.

Кончики игл сверкали под лампами, как реликвии. Наступила эра святого шприца.

Но голоса инакомыслящих, сначала робкие, не умолкали. Горстка старых учёных писала обращения, указывая на непредсказуемость массового вмешательства в геном. Религиозные группы объявляли «Геном Победы» печатью Апокалипсиса.

Их не убеждали. Их уничтожали. Термин «предатель вида» обрёл легальный статус. Сопротивление «Рассвету» было приравнено к государственной измене. Начались облавы. Учёных-скептиков вытаскивали из лабораторий. Сектантов объявляли «биологическими диверсантами».

И этот процесс не скрывали. Его транслировали. Короткие ролики: бледные люди в наручниках перед трибуналом; судья, зачитывающий приговор; кадры расстрелов или отправки в «резервации нормальности» — огороженные колючей проволокой посёлки в радиоактивных пустошах, где «естественные люди» медленно вымирали.

— Пусть смотрит вся цивилизация! — гремел голос диктора. — Пусть видит цена сомнения! Кто не с нами — тот питает море! Кто против «Рассвета» — тот против жизни своих же детей!

Общество, опьянённое надеждой, воспринимало это не как террор, а как санитарную необходимость. Аплодировали экранам, одобряя «твёрдую руку».

Архонт воспринимал этот вихрь как сложный набор социобиологических данных. И чем больше данных поступало, тем глубже становилась его тихая, беспредельная печаль.

Он видел не зло. Он видел трагический алгоритм, запущенный на уровне вида. Страх перед иным породил страх перед слабостью. Страх перед слабостью породил жажду силы. А жажда абсолютной, однородной силы породила непереносимость любого отклонения. Это был каскад, замкнутый круг самоуничтожения. Они жертвовали своим разнообразием, своей способностью сомневаться, самой своей биологической пластичностью на алтарь иллюзии безопасности.

Они не просто воюют с нами. Они воюют с самой идеей изменчивости, с принципом жизни. Они пытаются заменить эволюционное древо — одиноким, идеально прямым железным шестом. И будут ломаться об него, поколение за поколением, пока шест не рухнет, погребя под собой всех, кто к нему привязался.

Он наблюдал за казнями. Не со злобой. С чувством, которое не имело человеческого названия. Это была печаль геолога, наблюдающего, как редкий и прекрасный минерал сознательно перемалывают в порошок, чтобы замесить на нём более крепкий цемент для стены тюрьмы.

Годы Великого Отлива изменили всё. Линии на картах, если бы кто-то ещё составлял такие карты, за это время почти не сдвинулись. Война вязла в одной и той же колее: партизанские удары «Глубинных» из морских теней и методичные, тупые бомбёжки пустых квадратов океана дирижаблями «сухих». Но если на фронте царил застой, то внутри крепости цивилизации произошла тихая революция. Её первыми солдатами стали те, кто не знал иного мира.

«Дети Рассвета» вступали в юность.

Они были красивы. Это бросалось в глаза даже на фоне всеобщей серости и упадка. Их кожа, лишённая дефектов, которые десятилетия плохого питания и стресса оставили на их родителях, казалась фарфоровой. Их позы были безупречно прямыми, движения — экономичными и точными. Они не болели. Простуды, кишечные инфекции, сезонные аллергии — все эти бичи «естественного» населения прошли мимо них. Их иммунная система, перепрограммированная катализаторами «Рассвета», была непроницаемой стеной. Врачи в клиниках для элиты лишь разводили руками, изучая их анализы: идеальные показатели, эталонный гомеостаз.

Они учились. Вернее, не учились, а впитывали. Старые педагоги, чьи методы были рассчитаны на усталое внимание и ограниченные возможности обычных детей, оказывались бесполезны. Молодому «Ребёнку Рассвета» было достаточно один раз увидеть схему парового двигателя или алгоритм базовой логики, чтобы не просто воспроизвести её, а предложить три варианта оптимизации. Их память была феноменальной, ассоциативные связи — молниеносными. На экранах пропагандистских роликов они решали сложные уравнения или собирали разобранные механизмы с закрытыми глазами, под восторженные закадровые комментарии: «Будущее мыслит! Будущее творит!»

И они были преданы. Не с пламенным фанатизмом первых дней войны, а с холодной, кристальной ясностью. Идея превосходства была для них не лозунгом, а аксиомой, такой же неоспоримой, как закон тяготения. Их воспитывали в атмосфере культа: они были избранными, новым витком, солью земли, призванной спасти цивилизацию от водного хаоса. Они смотрели на своих «естественных» сверстников — медлительных, эмоциональных, подверженных болезням — не со злобой, а с лёгким, беззлобным недоумением, как на устаревшую, но пока ещё полезную модель. Они знали своё место — на вершине. И были готовы занять его.