— Если подорвать основание здесь, здесь и вот здесь… весь этот массив просто соскользнёт вниз. Как мокрый снег с крыши. Он не просто перекроет большую часть долины. Он похоронит под собой всё, что в ней будет находиться.

— Но… это же… безумие! — наконец выдавил из себя Штайнер, его лицо из багрового стало пепельным. — Это… это колдовство! Нельзя двигать горы! Это дело богов!

— Я и не собираюсь их двигать, генерал, — холодно отрезал я. — Я собираюсь им немного помочь. Мои лучшие сапёрные команды прямо сейчас заканчивают закладку фугасов в заранее рассчитанных точках. А детонаторами для них, — я сделал паузу, наслаждаясь эффектом, — станут мои мортиры. Мы не будем стрелять по эльфам, мы будем стрелять по горам. И обрушим на их головы ад из камня и земли.

Молчание, которое последовало за моими словами, было оглушительным, тяжёлым, как гранитный карниз, о котором я только что говорил. Я видел, как они смотрят на меня, на сумасшедшего еретика, посягнувшего на основы мироздания. В их глазах плескался первобытный, суеверный ужас перед самой идеей. Вмешиваться в дела природы, обрушивать горы… это было за гранью их понимания войны, чести, всего.

— Вы… вы убьёте нас всех! — наконец пролепетал фон Клюге, его глаз задергался с бешеной скоростью. — А если расчёт неверный? Если лавина пойдёт не туда?! Если она накроет наши собственные позиции?!

— Расчёт верный, — мой голос был спокоен, как поверхность замёрзшего озера. — Я лично его трижды проверил. А если вы продолжите предлагать свои гениальные планы, то нас похоронят эльфы. Гарантированно и без всяких расчётов. Мне продолжать?

— Я не позволю! — тот самый молодой баронет, любитель баллад, вскочил, хватаясь за эфес меча. Его лицо было искажено от праведного негодования. — Это бесчестно! Это не война, а работа мясника! Мы воины, а не землекопы! Мы встретим врага лицом к лицу!

Я даже не удостоил его взглядом. Терпение лопнуло.

— Эрик, — тихо позвал я сержанта, стоявшего у входа.

Два моих «Ястреба», что несли охрану, бесшумно шагнули в палатку, и щелчки снятых с предохранителей затворов прозвучали громче любого крика. Аристократ замер, его рука так и осталась на эфесе, а с лица мигом слетел весь героический румянец. Он вдруг понял, что баллады о нём могут так и не сложить.

— Повторяю для тех, кто плохо слышит или слишком увлечён своей честью, — сказал я, глядя ему прямо в пустые от ужаса глаза. — Я — Верховный Магистр, наделённый герцогом чрезвычайными полномочиями. Любая попытка саботажа или невыполнения моих приказов будет расцениваться как государственная измена в военное время. Какое наказание за это полагается, напомнить?

Никто не ответил, они сидели, вжавшись в свои стулья, и смотрели на меня с ненавистью, со страхом, с отвращением. Но они подчинились, потому что моё безумие, подкреплённое винтовками моих стрелков и диктаторскими полномочиями, было их единственным, пусть и чудовищным, шансом выжить. И в наступившей тишине я понял, что никогда ещё не был так одинок. Я стоял один против вражеской армии, против тупости собственных генералов и против самих законов этого мира. И это было только начало.

Первым не выдержал Штайнер. Он медленно, с усилием, будто поднимая с плеч неподъёмный груз, выпрямился. Его багровое лицо стало пятнистым, а в глазах, только что замутнённых вином и страхом, вспыхнул огонь фанатика. Но я опередил его.

— Ваша честь, генерал, — мой голос был спокоен до неестественности. — Это парадная форма, которую надевают на смотрах. А мы с вами сейчас по уши в окопной грязи, и на нас надвигается каток. И мне глубоко плевать, в какой форме я его встречу. Главное выжить и остановить его. А если для этого придётся измазаться в дерьме, подпилить ему ось или обрушить на него скалу, я это сделаю. А вы можете продолжать стоять в своей чистенькой форме и рассуждать о чести, пока он не раздавит вас в лепёшку.

— Но риски! — взвизгнул фон Клюге, вцепившись пальцами в край стола. Его глаз дёргался так, будто пытался вылететь из орбиты. — Вы хоть понимаете, что вы задумали?! Чистое безумие!

— Война вообще безумие, генерал, — пожал я плечами. — Но моё безумие основано на расчётах. На сопромате, баллистике и отчётах геологов. А ваше, — я обвёл их всех взглядом, — основано на сказках о доблестных рыцарях. Почувствуйте разницу.

Я дождался, пока тишина снова станет плотной, и обвёл их всех холодным, оценивающим взглядом.

— Я понимаю вас, — сказал я, и это было почти правдой. — Вы боитесь, но вы боитесь не меня и не моего плана. Вы боитесь того, что я могу оказаться прав. Вы боитесь, что весь ваш мир, с его честью, правилами и рыцарскими поединками, оказался бесполезным хламом перед лицом настоящей, эффективной войны. Вы боитесь, что гоблинская тактика, как вы её назвали, окажется действеннее всех ваших славных атак. И это рушит всё, во что вы верили.

Я опёрся руками о стол, наклонившись к ним.

— Так вот, у меня для вас предложение. Ультиматум, если хотите. Либо вы принимаете мой план. Безоговорочно. Выполняете каждый мой приказ, даже если он кажется вам безумным. И тогда у нас появляется шанс выжить и победить. Либо, — я выпрямился, — вы можете взять свою честь, своих людей, свои красивые знамёна и идти умирать в этой долине так, как вам нравится. Я не буду мешать, мои стрелки и мои мортиры останутся здесь, на холмах. И когда эльфы перережут вас всех, мы хотя бы заберём с собой несколько тысяч из них на прощание. Выбор за вами, господа. Честная смерть или шанс на победу.