— А что дальше? — глухо спросил Гижицкий.

— Дальше вместе с ним войдут ещё несколько человек, свяжут вас и ваших друзей, чтобы глупостей не наделали. Я на глаза вам показываться не стану, отправлюсь сразу наверх, к князю, лично заберу документы, и если они в порядке, на этом наш договор будет исполнен, и более того, получите сорок тысяч сверху. Как видите, герр капитан, мы щедро вознаграждаем тех, кто нам служит.

— А остальные? Мы договаривались, что не будет жертв.

— Помилуйте, к чему нам мертвецы? Это привлечёт внимание, так что вы и ваши товарищи обойдётесь синяками и ссадинами, только уж извините, бить будут всерьёз, а la guerre comme а la guerre. Ладыгин с товарищами — калачи тёртые, их просто так на мякине не провести, если почуют неладное, могут шум поднять раньше времени. Ну а с князем я договорюсь, будет молчать, как рыба, есть у меня что ему сказать. Людей я подобрал надёжных, из «Головы змеи», банда известная, у всех на слуху, среди них и солдаты имеются бывшие. По-русски не бельмеса, идейные, даже если попадётся кто, скорее горло себе перережет, чем кого-то выдаст, но раскраска у них приметная, товарищи ваши запомнят. На вас никто не подумает, обычное дело, хунхузы на кого только не нападали, князь в негоцианта рядится, милое дело его пощипать.

— И всё же…

— Без глупостей, господин Гижицкий, — строго сказал пассажир, — вы давно меня знаете, я ведь не только награждать могу, но и наказывать. В ваших интересах сделать всё, как сказано, и тогда вы получите деньги, а фрау Гижицкая и две очаровательные дочки не пострадают. Пожелаете, и дальше будем связь поддерживать, а если нет, то закончим дело и забудем друг о друге. На этом прощаюсь, до вечера.

Он вылез наружу, поправил шляпу, развернул зонт, зашагал в сторону собора, аккуратно обходя лужи. Гижицкий тяжело вздохнул, развернулся и поехал к ипподрому.

Всё затеялось из-за денег, бывший самодержец Николай Романов держал в североамериканских банках три тысячи пудов золота, и под давлением своей жены, предложил их большевикам в обмен на свободу для себя и прочих членов императорской фамилии. Решение принимал лично Владимир Ленин, он долго колебался, в конце концов поддался давлению председателя ВЦИКа Якова-Аарона Свердлова, по иронии судьбы, родного брата французского шпиона Пешкова. Председатель ВЧК Дзержинский поначалу возражал, он считал, что революционная идея гораздо важнее золота, и что нужно держать царский выводок под арестом, или лучше вообще уничтожить, но вынужден был согласиться.

Самого царя никто бы за золотом не отпустил. Среди задержанных великих князей и княгинь, Иоанн Константинович Романов был одним из самых незначительных, к тому же жена князя принадлежала к сербской династии Карагеоргиевичей, а не к немецкой или датской, поэтому его кандидатура устроила обе стороны. В Харбине князя ждала группа надёжных офицеров, заранее присланных сюда бывшим начальником русской контрразведки генералом Монкевицем, они должны были проследить, чтобы Иоанн Романов без задержек добрался до японского порта Дайрен, который раньше был русским городом Дальним, где сел бы на французский эсминец, идущий в Сан-Франциско, и там беспрепятственно посетил отделение Федерального резервного банка, а там уже перевёл бы, с условиями, векселя на нужных лиц. Предварительное согласие было получено, требовался лишь оригинальный договор, и письменное поручительство. Их должен был доставить курьер.

Большую часть подробностей этого дела капитан Гижицкий не знал, однако носом чуял, операция опасная. Чувство усилилось, когда князем заинтересовалась германская разведка. Германское консульство в Харбине закрылось в 1914-м, однако в Китае и Японии у абвера оставались нужные связи, а в самом Харбине — купленные люди. Такие, как капитан Генерального штаба Гижицкий, находившийся на содержании с двенадцатого года. До этого времени он выполнял несложные поручения в обмен на покрытие карточных долгов, но теперь ему предстояло расплатиться по-крупному. В чём интерес абвера, Гижицкий мог только догадываться, однако ни спорить, ни уклоняться от приказа не решился — то, чем угрожал Ларин, вполне могло стать реальностью.

Люди Монкевица поселились неделю назад недалеко от ипподрома, в двухэтажном доме, принадлежавшем военной контрразведке. Семью Гижицкого, живущую в квартире на втором этаже, переселили в номера, а освободившиеся комнаты занял князь со своим слугой. Офицеры вместе с Гижицким расположились в квартире на первом этаже.

Капитан постучал в дверь условным знаком, он нервничал, но старался не подать виду. В гостиной сидели четверо — подполковник Ладыгин, поручики Яхонтов и Белинский, и штабс-ротмистр Трубецкой, они играли в карты, под потолком вокруг лампы клубился табачный дым.

— На тебе лица нет, Вольдемар, — Ладыгин запер за Гижицким дверь, провёл в гостиную, — никак случилось что?

Гижицкий тут же заверил громким голосом, что у него всё в порядке. Яхонтов и Белинский посмотрели на него с интересом, Трубецкой недоверчиво хмыкнул.

— Жан прав, мой друг, — сказал он густым басом, — словно с похорон заявился. Плесни-ка себе шустовского коньяка, а то местные наливки — дрянь редкостная. Да, господа? Ещё одну сдачу, и обедать в трактир пошлём. В русский. Не будем больше рисковать животами.

— От местной пищи только хуже, — Яхонтов сделал страдальческий вид, — скажи, Вольдемар, как ты тут столько времени провёл? Вроде наш город, а выйдешь на улицу, одни манзы кругом, лепечут на своём языке как лягушки болотные, а едят всё, что летает, плавает и ползает, словно звери дикие.

— Это вы, господа, носы воротите, — возразил Трубецкой, — а княжеский слуга уплетает за обе щеки, я давеча видел, как он коробочку принёс с палками, и ну этими вот прутиками себе в рот запихивать, словно дикарь. Не морщился, чертяка, даже причмокивал, будто кулебяку какую ел или филе-миньон.