Мое старое убежище встретило меня тишиной и покоем.

Еще на обратном пути в одной из долин я приметил безмятежно пасущееся стадо коз. Пес бросился вниз и отбил от стада козленка, которого я забрал с собой и довел на веревке до шалаша. Оставив животное на ночь за оградой, я перебрался через частокол и поспешил лечь в постель, так как совершенно обессилел. Признаться, я тотчас забыл о нем, а с утра сразу же занялся неотложными делами: приготовлением пищи, уборкой, столярными работами – одним словом, поддержанием того порядка жизни, который завел. Мой шалаш казался мне верхом благоустройства, я отъедался после трудного путешествия, отдыхал и мастерил клетку для попугая, который уже начал ко мне привыкать.

И тут я вспомнил о несчастном малыше.

Я нашел козленка привязанным к колышку у шалаша и полумертвым от голода и жажды. Трава повсюду, куда он мог дотянуться, была выщипана подчистую. Я сразу же напоил бедное животное, нарубил нежных побегов с ближайших деревьев и, перерезав веревку, отпустил. Я думал, что козленок, утолив голод, сразу убежит, но он доверчиво подошел ко мне и лег в тени у моих ног. С тех пор я всегда сам кормил его, и козленок сделался совсем ручным. Так было положено начало моему животноводству.

Вскоре подоспела дождливая пора осеннего равноденствия, и снова тридцатого сентября я отпраздновал печальную годовщину моего заточения на острове – уже вторую. Мне вспомнилась прежняя жизнь, полная упрямства, себялюбия и отвратительных поступков, и я понял, что, к счастью, уже не чувствую себя тем человеком, который их совершал. Мои радости и горести, удовольствия и огорчения, заботы и отдых стали совсем иными, чем тогда. Еще год назад я не переставал думать о своем несчастном положении. Меня не покидало отчаяние. Теперь эти чувства потеряли остроту, я научился ценить и любить свою жизнь.

Мне редко случалось оставаться без дела; весь мой день был рассчитан по минутам и заполнен всевозможными занятиями: охотой, стряпней, столярными работами, расчисткой территории, починкой одежды и многими другими мелочами. Не забывал я читать по воскресеньям свою Библию.

Наступил декабрь – время моего первого урожая. И хоть участок был невелик, ячмень и пшеница взошли дружно. Я радовался плодам моих усилий до тех пор, пока не обнаружил, что снова рискую все потерять. И дело было не в засухе. На мое поле повадились грызуны, опустошая его из ночи в ночь. Зверьки, похожие на зайцев, так обнаглели, что, не боясь ни меня, ни моего пса, ни дневного света, все чаще шуршали в молодых побегах, пока не привели меня в полное отчаяние.

Существовало единственное средство – защитить ростки от набегов прожорливых разбойников частой и достаточно высокой оградой. Пришлось потратить целых три недели на то, чтобы изгородь получилась прочной. Днем я отпугивал разбойников стрельбой, а на ночь привязывал к ограде пса. Это дало результат: пшеница и ячмень благополучно поднялись и заколосились.

Но на смену грызунам явились птицы. Их были несметные тучи. И сколько я ни палил из ружья, ни кружил вокруг частокола, свистом и криками отпугивая пернатых, все было без толку. Окончательно выйдя из себя, я подстрелил парочку птиц покрупнее, подвесил их на шест и воткнул это пугало в землю посреди поля. Я не очень рассчитывал на свою затею, но случилось невероятное: отныне птицы не только не приближались к колоскам, но и вовсе покинули участок, улетев прочь. Мои пшеница и ячмень были спасены, и к концу декабря я снял весь урожай.

Для жатвы, не имея серпа и косы, я использовал саблю, найденную на корабле вместе с другим оружием. Я срезал только верхнюю часть стеблей, складывал колосья в большую корзину и уносил с поля в пещеру. Когда все было собрано, я перетер колосья руками, чтобы отделить зерно от мякины. В результате получилось два бушеля [6] пшеницы и около трех бушелей ячменя.

Отложив часть урожая для посева, я задумался о том, как поступить с остальным. У меня не было никакой возможности смолоть, просеять или испечь хлеб из моего драгоценного зерна. Поэтому я принял решение не трогать урожай этого года, оставив его весь на семена, а тем временем что-нибудь изобрести. Правда, пару пшеничных лепешек я все-таки попытался испечь, но они вышли грубыми, корявыми и полусырыми…

Воодушевившись, я задумал вырастить хлеб на самой большой площади, какую только смогу обработать, засеяв ее всем имеющимся зерном, а также обнести поле живой изгородью, которая защитит его от птиц и палящего солнца. Для осуществления этой цели я должен был сберечь свой урожай и подготовить инвентарь. У меня уже был опыт, но, к сожалению, отсутствовали подходящие орудия производства. Мне нечем было боронить землю, не было плуга для вспашки, а единственная моя лопата находилась в плачевном состоянии.

Однако я с упорством и прилежанием принялся за дело.

Я вскопал деревянной лопатой два больших участка земли под холмом, засеял их пшеницей и ячменем и окружил свое поле небольшой посадкой – со временем она должна была превратиться в живую изгородь. Эта тяжелая работа заняла у меня почти три месяца.

А пока шли дожди и невозможно было даже выглянуть наружу, я перебрался в свою кладовую, где лепил из глины домашнюю утварь и забавлялся беседами с попугаем. Тот уже знал свое имя: слово «Попка» было первым, которое я услышал на острове не из собственных уст. Попугай скрашивал мое одиночество, он оказался подвижной, смышленой, иногда сердитой, но в основном весьма компанейской птицей.