Хотел убрать руку — не дала. Прижав её к своей макушке — гладьте! Я усмехнулся.

— Так то это твоя рука! — почесал я её пальчиками моей левой руки, что на самом деле её правая рука.

Сестра замерла, хотя миг назад уже хотела начать балдеть-мурчать. Посмотрела на мою вторую руку, правую, исконно мою, и руки её, словно жидкий кисель, соскользнули с моей руки на её макушке.

Но едва я успел пятерню убрать с её волос, как она обеими руками уже вцеплюсь в мою правую руку. И положила её себе на макушку голову. Взглянула мне в лицо, в глаза, глядя словно бы прося и умоляя — погладь меня! Я хорошая! Я лучшая! Я самая-самая! И я начал гладить, и она…расплылась в улыбке, закатывая глазки от балдежа.

Начала терять равновесия, падая… специально, чтобы я подставил грудь, не дав ей упасть, и она упала мне на неё, повиснув в захвате рук. Начала тихонько толкать ногами, заставляя отступать к стене, обняла, прижалась, довольно ухмыляясь, и явно что-то задумав…

— Кхм, кхм! — кашлянул Павел, что так то давно к нам подошел, но сестренка как видно его и не заметила, увлекшись… своей махинацией.

И сейчас, осознав ситуацию… замерла, рыкнула недовольно, наверняка желая Павлу скорую и мучительную смерть, и отпрыгнула на метр назад от меня, выскакивая из-под моей руки и расцепляя объятья. Испытывая недовольство от этого всего, но натягивая на моську мину, словно бы ничего и не было, и вообще, мы только и ждали, когда кто-нибудь подойдет, и что-нибудь спросит.

— Вы кажется, хотели поговорить. И это… как понимаю, это важно и срочно.

— Расскажите мне всё, что знаете об этом городе. Всю его историю… все, что вам только известно.

И может быть по сути своей, вопрос и звучит невинно, просто и почти по-детски — что такого? Просто история! То, что уже давно прошло! И не имеет значения. Но вот учитывая кому этот вопрос задан — человеку, которому почти век, человеку, что лично видел становление нового строя и то, как история переписывалась — вопрос перестаёт быть простым и наивным.

А учитывая то, кто этот вопрос задаёт, да в каких обстоятельствах, и то, что заранее был расставлен акцент на важности беседы — Павел после моих слов сразу «встал в стойку». И хоть по лицу его было четко видно, что говорить о подобном он бы не желал, совсем, и рассказывать никакую историю никому не хотел, совсем, но отказываться от просьбы и отказываться рассказать о прошлом не стал. И мы уединились в одной из комнат.

Правда по факту оказалось, что знал Павел о Ване не так уж и много. Этот город, по сути его родина, но сам он тут очень долго не жил, и истории города оттого толком и не знает. Не по части этого времени, когда он уже был на свете, не по части того, что было до.

Когда Павел родился, война уже была проиграна, хотя до революции еще был целый месяц. Он, естественно не помнит того времени, и его первые осознанные и внятные воспоминания — жизнь с родителями в неком лесу недалеко от города. Жизнь даже не в палатке, а в какой-то норе, что даже и на землянку то с трудом тянет, голод, холод, сырость, и… гонения на охотников уже начались.

Павел не знает, как так вышло, что могущественные охотники оказались загнанны в опалу и прятались по лесам от простых людей, боясь там даже костерок развести или домик построить. И ответить на вопросы сестры по этой теме он не смог, совсем. У него есть только теории и гипотезы по вопросу — честь, долг, и присяга, не давшие охотникам поднять руку на гражданских, на простых людей, слабых и беспомощных, что словно дети, и их нужно лишь оберегать и защищать, согласно устоям и клятвам.

Но это только гипотезы на зыбкой основе. Не факты, и даже не личные наблюдения за обществом, ведь срезка крайне мала — Павел долгое время провел фактически в изоляции, с крайне маленьким кругом общения, в пару десяток человек, и мало что знал тогда об мире вокруг.

Когда он стал немного старше, в стране произошли кардинальные перемены. А ближе к пятнадцати годам, охотникам фактически вернули все их прежние права, а местами и привилегии, и сточки зрения буквы закона все стало почти как сейчас, но отношение людей к ним было несравнимо с тем, что мы имеем в настоящем.

Страна, пылала в огне. Подземелья, орды монстров… и властители державы, готовы были на все пойти, лишь бы заманить к себе на службу и выманить из подполья как можно больше попрятавшихся по лесам выживших охотников. Чтобы разобраться с бедствием. Что бы отстоять границы! Чтобы… вернуть хотя бы подобие мира и нормальной жизни этой стране.

Однако, годы пропаганды не стерлись за миг, боль утрат не забылась, да и этим всем большим чинам не нужны были охотники вольные и свободные, а нужен был управляемый инструмент, дабы вырезать то, что вырезает их всех, и рискует скинуть их со столь желанного пьедестала власти.

— Тогда было… не самое спокойное время. — высказался Павел в одну скупую фразу о том, какой тогда был писец, явно не желая об этом всем рассказывать в подробностях.

Но все же продолжил рассказа об тех временах, пусть и опуская подробности, что как видно делали ему больно одним своим фактом существования в памяти. Продолжил рассказывать о том, как прошла его жизнь, хоть я и просил его рассказать нам немного не об этом.

Видимо… он по-своему истолковал мой вопрос, и решил выложить нам все что знает о прошлом «на блюде», то, что строжайше засекречено! И забыто. Решил поделится этим хоть с кем-то, пока есть время — вся ночь впереди! И возможность — толстые стены замка и его магия и контролируемость не позволит нас подслушать постороннему.