— Зачем наследство? — удивился Рома. — Пять лет жили вместе, квартира вам перейти должна.

— Закон иного мнения. Появились родственнички. Племянница бабушки Зои. Гильдерева Валерия Вячеславовна. А с ней муж, уроженец Палестины, и двое детей.

— И что, — сердито спросил Рома, — отдать жилплощадь какой-то племяннице?

«Она хотя бы племянница, — тихо сказала Шура, — а мы кто?»

— Адвокат подчеркивал, что мама ухаживала за бабушкой Зоей, а Гильдеревым было на тетушку наплевать. Дядя Альберт кузину раза два упомянул мельком. Но она та еще актриса. На заседаниях рыдала, справками сыпала. Муженек ее нанял пронырливых юристов.

— И чем закончилось?

— У дяди Альберта было большое хозяйство, сараи, двор, флигель. Практически центр города. Нам причиталась треть от стоимости всего. Но и за эти деньги мы не могли взять однокомнатную в том же районе. С весны мы жили то у друзей семьи, то в общежитии. А в мае агент по продаже недвижимости предложил этот вариант.

— Суки, — проговорил Рома, — как таких существ земля носит?

— Была бы у меня кукла вуду… — Васильковые глаза Саши потемнели.

— А что за «мазда» припаркована в вашем дворе?

— Папина. Он нам с ремонтом помогает. У него семья, ребенок. Кристина, сестричка моя.

— И что, его жена отпускает? Не ревнует?

— Как видишь.

— Святая женщина.

Они сидели на валуне, болтая. Сгущались сумерки, зажигались огни высоток. Комар ужалил в шею.

— Ай, — почесалась Саша. — Идем, пока нас не сожрали.

На тропинке, связующей микрорайон и Сашин дом, Рома задал вопрос:

— У тебя есть бойфренд?

Сердце екнуло, и щеки зарделись почему-то.

— Был, но мы расстались.

Рома улыбнулся в полутьме.

«Спроси у него о том же», — велела Александра Вадимовна, но Саша молча шагала по щебню, и через минуту Рома известил:

— И у меня нет.

— Кого? Бойфренда? — неловко пошутила она. Юморок в стиле Шуры.

Расставаясь у подъезда, он сказал:

— Завтра я на дачу еду. А послезавтра давай на речку купаться.

— Не выйдет, — ответила она. — Ремонт доделаем, тогда.

— Забились.

Она наклонилась пожелать Кортни спокойной ночи, и собака, изловчившись, облизала ей подбородок.

— Ах ты хулиганка, — рассмеялась Саша.

Папа уехал. Умаявшаяся мама стелила постель. Среди голых стен Саша без сил рухнула на кровать.

Она размышляла о Роме, об их променаде, и мухам не было места в ее голове.

8

Пират и Сверчок

Они позавтракали хлопьями и шоколадным молоком. Закатали рукава и с энтузиазмом принялись за работу. Звонок в дверь (Ай, бляха, надо поменять эту верещалку!) застал их смешивающими известь и синьку.

Саша бросилась открывать. Протиснулась мимо затора из мебели.

В тамбуре стоял папа, рядом — бородатый и румяный здоровяк. Усы подкручены, огромный живот упакован в тельняшку, багровый шрам над бровью — вылитый пират.

— Привет, крестница!

— Дядя Коля?

— Превосходная память! Посторонись!

Пират втащил в коридор звенящий бутылками пакет. Мама скрестила руки на груди, театрально насупилась.

— Девять утра, Николай.

— Право, Тань! Это топливо.

— Вот, подмогу привел, — сказал папа. — Лучший в мире клейщик обоев.

— Обоемэн. — Крестный подмигнул улыбающейся Саше.

Он действительно плавал: добирался до Нью-Йорка, Исландии, Мексики. Но не пиратствовал, а мыл посуду на круизном лайнере. Его байки про кругосветное путешествие никогда не повторялись, даже повествуя об одном и том же инциденте, он выворачивал сюжет в новое русло.

Дядя Коля постоянно попадал в анекдотические ситуации. Пьяный мог очутиться в чужом городе. Или прыгать из окна любовницы в одних трусах. Отметину на лбу ему оставил обманутый муж — саданул табуреткой.

— Мне неудобно, — виновато сказала мама. — Вы не обязаны.

— Неудобно, Тань, когда… — дядя Коля понизил голос, зашептал маме на ухо и завершил громким басом: — Из жопы!

Мама отмахнулась, втянула щеки, чтобы не рассмеяться.

— Кушать будете?

— Не заслужили еще! Слууушайте…

Он повертелся, теребя флибустьерский ус.

— Ну и апартаменты! Буржуйствуете, Алексины. Знал бы, топливом посерьезней запасся. Муху покажете?

— Идем.

Дядя Коля откупорил пиво — конечно, зубом. Долго и сосредоточенно рассматривал рисунок, прямо как посетитель Эрмитажа перед шедевром живописи.