Кирена подняла глаза. В них блеснуло что-то острое — не гнев, а боль, которая переоделась в гнев, чтобы не показывать настоящее лицо.

— Среди них ребёнок, Бран. Мальчик лет двенадцати. У него мать может быть среди тех, кто стоит за стеной. Или среди тех, кто придёт через двое суток. Ты хочешь сжечь его на её глазах?

— Я хочу, чтобы её глаза были живыми, когда она увидит, — ответил Бран, и его голос впервые дрогнул. — А если мы будем ждать, пока всем станет удобно, глаза будут чёрные. У неё, у тебя, у девочки с камешками — у всех.

Тишина. Факел хрустнул, выбросив сноп искр. Одна упала на рукав Аскера, но он не шевельнулся.

Я не спорил. Бран был прав арифметически, тактически, стратегически. Пять маяков на столбе генерировали сигнал, который притягивал обращённых со всех сторон, и каждый день промедления увеличивал число тел у стен.

— Я не буду решать за вас, — сказал я, и мой голос был ровным, потому что врач не имеет права на дрожь, даже когда рука чешется ударить по столу. — Не моё это дело — решать, жечь или нет. Моё дело правое — сказать вам правду. Мальчик мёртв. Старик рядом с ним мёртв. Женщина с косой мертва. Все пятеро мертвы, и никакой экстракт, никакой гирудин, никакая плесень их не вернёт. Мицелий сожрал их мозг, и то, что осталось, не более чем куклы на нитках, через которые кукловод наблюдает за нами. Это правда, но она не делает решение легче.

Аскер молчал десять секунд, после чего заговорил:

— Утром. На рассвете, до того как загон проснётся. Бран, выносишь за северную стену, там обращённых меньше всего — четверо, и от загона дальше. Смола, огонь, быстро — не растягивай. Кирена, проследи, чтобы никто из загона не видел дым. Если спросят, то скажешь, жгли мусор. Лекарь, если сеть отреагирует на потерю маяков, я хочу знать сразу.

Бран кивнул. Кирена кивнула. Я кивнул.

Совет разошёлся молча, без прощаний, и только Тарек задержался у стены, глядя мне вслед.

Я пошёл к южной стене.

…

Ночь была тёплой и безветренной, и под кронами стоял тот густой, неподвижный воздух, в котором каждый звук разносился далеко: кашель из загона, храп кого-то из зелёных, скрип досок под ногами часового на вышке. И под всем этим скрежет — ровный, механический, нечеловечески точный.

Южный участок стены, обработанный красножильником утром, был тих. Обращённые обходили его, как обходили весь день. Я проверял через контур каждые два часа, и ни один маячок не приближался к пропитанному бревну ближе, чем на полтора метра. Впервые за дни южная стена не вибрировала, и я мог сидеть у неё, прислонившись спиной к шершавому дереву, и не чувствовать чужих рук в земле под собой.

Я опустился на землю, скрестил ноги, положил левую ладонь на корень, торчавший из-под фундамента, и закрыл глаза.

Контур замкнулся на втором вдохе.

Направил поток точно в рубец, как направляют луч фонарика в темноте: узко, сосредоточенно, не размазывая по площади. Фиброзная ткань ответила пульсацией.

Я держал поток на рубце четыре минуты. Чувствовал, как тепло расходится от точки контакта, как тепло рук, приложенных к больному месту. Пограничная зона отзывалась на энергию потока, впитывала её, и где-то на границе ощущений мне показалось, что полоска живой ткани расширилась, но вектор был, и я его чувствовал.

Потом оторвал ладонь от корня.

Контур оборвался. Внешняя подпитка прекратилась, и водоворот остался один, на собственной инерции.

Я положил ладонь обратно на корень, стабилизировал контур и открыл глаза.

Перед глазами повисла золотистая табличка:

[Культивация: Прогресс]

Порог 1-го Круга Крови: 36% (+2%)

Автономная циркуляция: 13 мин 40 сек

Фиброзный рубец: живая пограничная зона расширена на 0.3 мм

Новый эффект: «Тихая зона». При медитации в области действия репеллента подавление внешних витальных помех снижает потери энергии на 15%

Если я буду продолжать каждый день, по четыре минуты прицельного воздействия, то через месяц пограничная зона расширится на сантиметр, и рубец, который убил бы меня в прошлой жизни, начнёт сокращаться.

Если я проживу этот месяц.

Закрыл глаза, прижавшись затылком к бревну, и несколько минут просто сидел, слушая ночь. Факелы на вышках горели тускло. Из загона доносилось бормотание, кто-то из жёлтых бредил во сне, и его голос поднимался и опускался — бессмысленный, бесконечный, похожий на молитву.

Крик Дагона разорвал тишину.

Этот звук пробил стену загона, пробил брёвна частокола, пробил ночной воздух и ударил меня в солнечное сплетение, как удар кулака.

Я вскочил и побежал к загону. Ноги слушались плохо после долгого сидения, и левая лодыжка подвернулась на неровности, но я удержался и добежал до внутренней стены за десять секунд. Прижался к щели между брёвнами.

Дагон стоял над полуобратившимся ребёнком. Девочка сидела на шкуре прямо, как кукла, которую посадили и забыли. Правый глаз зажмурен, правая половина тела расслаблена, рука безвольно лежала на коленях, но левый глаз открыт — чёрный с серебристыми прожилками, и он смотрел не на восток, как все предыдущие разы.