Направил поток к сердцу. Привычная процедура: водоворот генерировал энергию, я отводил тонкую струйку от основного потока и вёл её через грудную клетку, вдоль аорты, к левому желудочку, к тому самому фиброзному рубцу, который остался после инфаркта, пережитого прежним хозяином этого тела.

Рубец ответил иначе, чем вчера. Пограничные клетки, та тонкая полоска живой ткани на границе между мёртвым фиброзом и здоровым миокардом, реагировали на стимуляцию сильнее, как реагирует кожа на прикосновение после того, как с неё сняли повязку. Я чувствовал их пульсацию — слабую, неуверенную, пульсацию клеток, которые начали получать кровоснабжение, отвоёванное у рубца миллиметр за миллиметром.

Прогресс медленный, как рост дерева, но неостановимый. Я держал фокус на рубце двадцать секунд, потом отпустил.

Потом разорвал контакт с землёй.

Убрал правую ладонь из лунки. Левую снял с бревна. Поджал ноги, сел ровно, ладони на коленях. Ни одной точки контакта с корневой сетью, с землёй, с чем-либо, кроме собственного тела.

Водоворот продолжал крутиться. Энергия циркулировала по каналам на инерции, как крутится маховик после того, как отпустили ручку, и каналы, расширенные вчерашней перегрузкой, пропускали поток легче, теряли меньше, и маховик крутился дольше.

Я считал.

Минута. Пульс ровный — шестьдесят восемь. Поток стабилен. Водоворот замедлился на три-четыре процента, не больше.

Две минуты. Первые признаки затухания: лёгкое покалывание в кончиках пальцев, как покалывает отсиженная нога. Пульс — семьдесят два.

Три минуты. Покалывание усилилось, но поток держал. Водоворот замедлился на десять процентов. Я чувствовал, как сердце подхватывает ритм циркуляции, как подхватывает ритм бегущий, когда музыка в наушниках совпадает с темпом шагов.

Три минуты пятнадцать секунд и контур рассыпался. Энергия схлынула к центру, водоворот замер, и тело стало обычным телом — усталым, тяжёлым, с ноющими предплечьями и учащённым пульсом.

Новый рекорд. На десять секунд больше, чем позавчера.

Я положил ладонь обратно в лунку, восстановил контакт с корнем и позволил водовороту раскрутиться снова, медленно, на четверть мощности — ровно столько, чтобы компенсировать потерю и дать каналам остыть.

И в этот момент, на самом дне внимания, где заканчивалось сознательное восприятие и начиналось что-то другое, интуитивное, животное, я понял, что «Кровяная тональность» не исчезла.

Во время триажа объяснил себе этот навык перегрузкой: семьдесят пациентов за четыре часа выжали из моих каналов ресурс, который в нормальных условиях потребовал бы месяцев тренировки, и расширенные каналы начали различать то, что при нормальной пропускной способности оставалось за порогом восприятия. Индивидуальная частота витального резонанса каждого организма, как отпечаток пальца, как тембр голоса.

Я был готов к тому, что утром навык исчезнет, как исчезает адреналиновая ясность после боя, но он не исчез. Чувствовал его сейчас, в тишине вечерней медитации, без витального зрения, без перегрузки, просто через замкнутый контур и корневую сеть.

Я «слушал» через стену. Карантинный лагерь звучал хором из семидесяти с лишним голосов — каждый уникальный, каждый на своей частоте, и я различал их, как различает голоса в толпе человек с абсолютным слухом.

Здоровые звучали ровно, как звучит хорошо настроенная струна: чистый тон, без призвуков, без перебоев. Больные в средней фазе хрипели, как хрипит струна с надтреснутой обмоткой, их тон плавал, срывался, возвращался. Умирающие звучали тихо, как звучит струна, которую едва тронули, и звук затухал прежде, чем ухо успевало его поймать.

А трое из красной зоны звучали двойным тоном.

Два голоса в одном теле. Человеческий — слабеющий, уходящий вниз по частоте, как уходит вниз голос засыпающего. И чужой — нарастающий, набирающий силу, как набирает силу гул трансформатора, когда увеличивают напряжение.

Мальчик с синими ногтями: чужой тон тихий, едва различимый, как шёпот в соседней комнате. Двадцать четыре-тридцать шесть часов.

Парнишка с раздутыми венами: чужой тон громче, увереннее, с ритмом, который не совпадал с ритмом сердца, а жил своим циклом — медленным, глубоким, как пульс Жилы. Восемнадцать-двадцать четыре часа.

Девочка: чужой тон почти равен человеческому. Два голоса звучали вместе, как звучат две струны в унисон, и точка, в которой чужой голос перекроет человеческий, была близко — двенадцать часов или меньше.

Я слушал её тон и чувствовал, как в моей голове, где-то между лобными долями, где живут решения, формируется мысль, похожая на кристалл: острая, холодная, точная. Грибной бульон, мой примитивный пенициллин, убивал бактерии. Гирудин разжижал кровь. Серебряный экстракт усиливал иммунитет экосистемы. Но ни одно из этих лекарств не создано для борьбы с мицелием, который прорастал по сосудам в мозг, потому что мицелий не был бактерией, не был тромбом и не был болезнью экосистемы. Он был чем-то другим — живым организмом, который использовал человеческое тело как почву, а кровеносную систему как корневую сеть.