— Может статься, они придут сюда вечером, — сообщил старый гусляр. — Я был у них, заговаривал амулеты, что они накупили у торговцев. Они меня знают и ведают: тот оберег, что я благословлю, сильнее прочих. Говорили, что задержались в пути из-за похорон товарища, которого вчера убили в пьяной драке. Ох, хорошие заработки доводят до буйства! Сказывали, покойника закопали в землю — и с отвращением поминали, что мы здесь всех умерших только сжигаем. Боялись бы они, мол, такой смерти.

— Надо было тебе, Памята, им ответить! — отозвался Ванек.

— Я и ответил: «Это вы неразумные. Мать, отца, дитя, человека, которого любили больше всего на свете, зарываете в землю, где он станет пищей червям. Мы же в единый миг сжигаем его, дабы он сразу вошел в рай».

— Истинно сказал, Памята! Огонь свят и чист.

Беседу прервал хозяин соседнего двора. Пришел за советом. На веревке он вел коня.

— Прошу тебя, мудрый Памята, взгляни на него. Копыто треснуло — худо ходит. Потеряю единственного коня, я, горемычный!

Старый гусляр утер замасленные усы и осмотрел больное животное.

— Не страшись, коня не потеряешь! — успокоил он несчастного хозяина. — Возьми черную смолу, замажь трещину, копыто облепи землей с кротовины и все это перевяжи новым, еще не пользованным полотном. Каждый день на восходе солнца обходи с конем двор и не произноси иного слова, кроме:

«Веле, Веле, Велесе, [9]

Коня избавь от немочи!»

На девятый день снимешь повязку с копыта, и конь будет здоров.

— Да пошлет тебе Святовит здоровья. Спасибо тебе, Памята!

Старец выскреб миску из-под каши и похвалил угощение.

— Мясо мне уже не по зубам, — добавил он.

Бела дала вылизать миску псу, а затем наложила в нее каши из горшка для себя и для матери. Столата немного сдобрила кашу жиром и позвала Зорану поесть с ними.

Потом взглянула на дочку и сказала:

— Бела, покажи Памяте руки!

— Да ну! — протянула Бела и поспешно спрятала руки за спину. Но тут же подскочила к старому гусляру.

Памята взял девушку за пальцы.

— Ты бы хотела избавиться от бородавок, верно? Ну, я помогу тебе. Видишь, там в огне из сырых веток шипит сок, аж пена выступает? Этой пеной натирай бородавки на убывающей луне. К новолунию они исчезнут.

— Я знала, что старый Памята поможет, — радовалась Столата. — А я бы про эти бородавки и забыла вовсе — а ты и не напомнишь, — пожурила она Белу.

— Из-за трех бородавок — и говорить не стоит! — отмахнулась Бела. — А тебе, Памята, мой амулет так нравится?

Памята перебирал пальцами маленький золотой амулет, висевший у Белы на шее.

— Нравится, доченька, нравится... Напомнил он мне нашего несчастного владыку Виторада. Ой, покарал Святовит его гордыню!..

— Не ведаем мы о том, Памята, рассказывай! — поторапливал Ванек старика.

— Ну, скажу, скажу, коль хотите слушать. В ту пору, когда наш король Маробод вошел со своими мораванами в наши земли, чтобы лучше обороняться здесь от римлян...

— Уж четырнадцать зим минуло с тех пор, — напомнил Ванек.

— Да, тогда наши племена жили в ладу с мораванами, и Маробод всюду находил охотную помощь. И наш храбрый владыка Виторад был в королевской дружине. Сопровождал он его во всех походах, хотя женился совсем недавно. Как-то раз навестил я двор Виторада и несколько дней сказывал старые предания и новости. Владыка и жена его были веселы, потчевали меня и говорили, что я непременно должен дождаться радостного события в их доме. Ждали они как раз рождения первенца-сына. Внезапно прибыл гонец, и Витораду пришлось со своими слугами уйти в королевский лагерь. Собрался он, но последнюю ночь еще ночевал дома.

Поутру рассказал он, что видел весьма странный сон, и просил меня его истолковать. Снилось ему, будто на крышу его усадьбы села белая голубка. Вертелась туда-сюда против солнца, расправляла крылышки. Но в вышине показался ястреб и хотел ее схватить. Голубка спряталась в соломенную стреху, так что ее и видно не стало. Ястреб хотел ее выгнать, взял в клюв горящий прутик и уронил на крышу тлеющий уголек. Солома тут же вспыхнула, пламя взметнулось высоко, повалил дым — и вся усадьба сгорела...