Дон Ку-сон делает очередную паузу.

— И вот в один день, Канг бросает все дела и пропадает, никому не ничего не сказав. А через три дня появляется с мальчишкой. Ему тогда было наверно лет одиннадцать. Я и сейчас не знаю, сколько ему на самом деле лет. Иногда он ребёнок, а иногда как мудрый старец. Канг сказал это его сын и всё. Ну и ещё имя — Ин-хо.

Ку-сон берёт рюмку, наливает соджу себе и Чон-хо.

— С того самого дня Канг Сонг-вон стал меняться. Я не сразу это понял, просто в один день вышел от него и подумал тепло, как об отце, которого даже не помню.

Ку-сон выпивает, ставит рюмку и заканчивает.

Дон Ку-сон (энергично):

— Мы все стали меняться, все кто сблизился с Ин-хо. Кого он подпустил к себе.

Пак Чон-хо (решительно):

— Подожди Ку-сон, ты не объясняешь, а ещё больше меня запутываешь. Кто такой Ин-хо? И откуда его привёз старый Сонг-вон?

Дон Ку-сон (успокоившись):

— Откуда, он никогда не говорил. Но однажды, когда мы изрядно посидели, отмечая его день рождения, он поведал одну историю. Рассказал всего один раз под влиянием соджу и момента. Никогда больше я не слышал, чтобы он её вспоминал.

ИСТОРИЯ КАНГ СОНГ-ВОНА ПЕРЕСКАЗАННАЯ ДОН КУ-СОНОМ.

— Было время, когда мы не были кланом. Просто одна из портовых банд. В те времена, таких как мы, в Пусане было как крыс на помойке — каждая тварь хотела ухватить кусок пожирнее. Порт переходил из рук в руки едва не каждый месяц, рыбный рынок поделили вплоть до торговых палаток. Добавь к этому толпы беженцев осевших в окрестностях города. Бизнес терял деньги, горожане теряли спокойствие, а власти — терпение. Надо сказать, мы там были не одни — в порту орудовали триады и якудза. В какой-то момент японцы получили подкрепление, не слабое такое, и просто вырезали всех китайцев за одну ночь. Кровавая мясорубка — после этого стало ясно, что мы следующие. Все на нервах, по улицам — только толпами не меньше пяти человек. Я, тогда как раз стал бригадиром, старшим над дюжиной парней. Через свои связи в полиции узнал, что через два дня в порт придёт судно с новыми японцами. И что между ними была какая-то вражда или месть — точно не знаю. Взял пару парней, и пошли проследить за этими япошками.

ПОРТ ПУСАН. 19… ГОД.

Закатное солнце окрашивало небо в багряные тона, его отражение дрожало на чёрной глади воды. Порт казался вымершим. Ни рабочих, ни грузчиков, ни привычной суеты — только гнетущая тишина, от которой по спине пробегали мурашки.

У ржавого дока, словно высеченные из камня, выстроились три шеренги японцев — около пятидесяти человек. Мимолётного взгляда хватало, чтобы понять: это не уличный сброд и не криминальная шантрапа. Эти люди знали, что такое дисциплина. Во главе стояли самураи, облачённые в традиционные кимоно, с мечами за поясом.

Скрытые в тени старого склада Канг Сонг-вон и подельники наблюдали за происходящим. Их взгляды встретились — короткий, но полный понимания обмен. Поражение триады, о котором говорили слухи, теперь обрело зримую форму.

Японцы стояли ровно, не шевелясь и не издавая ни звука, словно статуи, окружённые багровым светом заката. В этот момент к пирсу издав гудок начал швартоваться пароходик «Тацуми Мару» японской компании «Сейга Марин». Его силуэт казался мрачным на фоне угасающего солнца. Едва перебросив сходни, матросы поспешно поднялись обратно на борт, словно боялись задержаться на открытом пространстве. У борта появился шкипер — невысокий, коренастый мужчина в потёртой фуражке. Он внимательно осмотрел пирс, выстроившихся на нём самураев, затем что-то прокричал людям на судне — резкий, отрывистый приказ на японском. Тотчас у борта появились матросы, вооружённые винтовками, их движения были быстрыми и отлаженными.

От встречающих вперёд выступил один из самураев — кряжистый, с прямой спиной и уверенной походкой. Он, не оглядываясь, направился к сходням. Едва нога коснулась трапа, тишину разорвал выстрел. Пуля срикошетила о бетон пирса. Самурай даже не сбился с шага — движения остались ровными, словно он не заметил угрозы. Он успел подняться до середины, когда второй выстрел прогремел громче первого. Пуля снесла ему полголовы, и тело, потеряв равновесие, рухнуло на трап, кровь потекла вниз, окрашивая дерево в тёмно-алый цвет и капая в воду. Над портом снова повисла тишина.

Из первого ряда японцев вышел другой боец — моложе, но с такой же ледяной уверенностью. Он вскинул руку вверх и выстрелил. Над портом вспыхнула рукотворная звёздочка ракетницы, её белый свет на мгновение оттеснил багровый закат, прежде чем погаснуть. Этот сигнал ждали: со стороны залива к «Тацуми Мару» спешили десятки рыбацких лодок, их силуэты чётко вырисовывались против горизонта. Лодки двигались слаженно, зажимая пароход в кольцо. Стало ясно — из порта его не выпустят. Поступок погибшего самурая прояснил, что в Пусан прибыли именно те, кого здесь ждали.

Новая угроза не вызвала видимого беспокойства на борту «Тацуми Мару». Матросы с винтовками стояли у борта, их лица оставались непроницаемыми, а шкипер даже не шевельнулся, продолжая смотреть на пирс. Обе стороны замерли в ожидании, будто играя в смертельную игру на выдержку.

Через четверть часа, когда солнце почти совсем скрылось, оставив порт Пусана в сумеречной дымке, и багровые тона сменились глубокими тенями. С борта парохода начала спускаться процессия. Канг Сонг-вон и затаившиеся в тени старого склада, напряглись, их взгляды приковались к пирсу.