От волнения у меня в горле тоже сделалось очень сухо. Скрипучим, сдавленным голосом я молвил, что желаю посмотреть на кандидата.

В садовом домике на походной койке лежал голый человек — врачи объяснили, что его приготовили к переодеванию в мое нижнее белье. Сначала мне не показалось, что этот Струменский (так была фамилия солдата) похож. Череп его был свежеобрит, лицо обветрено, на боках проступали ребра, но, приглядевшись получше, я затрепетал: у больного был такой же вздернутый, короткий нос, что достался от отца мне и Константину, такие же светлые ресницы и немного скошенный безвольный подбородок! То был я, я, еще не ушедший из этого мира в иной, но уже нездешний!

«Сегодня ваша болезнь, от которой я прописал вашему величеству декокт, внезапно обострится, — стал по-английски объяснять Вилье. Мы всегда разговаривали с ним на этом языке — я знал, что шотландцу такое отличие приятно. — Будет объявлено, что вам стало хуже. Подозревается тифозная лихорадка. Надо будет начисто срезать все волосы, включая бакенбарды — как делают с тифозными больными. Это увеличит сходство и после, во время перевозки тела, объяснит перемену в чертах. By golly, Sire, лучше кандидата мы не найдем».

«Вам не терпится от меня избавиться», — попробовал пошутить я, но мои губы дрожали. И, поддавшись безотчетному порыву, я поцеловал умирающего в высокое желтое чело. Отныне он станет мною…

Когда я вернулся, руки мои тряслись. Зачем-то я вздумал брить бакенбарды сам. Нет, не «зачем-то», я вспомнил! То было ритуальное действо. Я вдруг подумал, что бреюсь в последний раз. С отрочества я мечтал о бороде как о чем-то, совершенно для меня недоступном. Бородатых цесаревичей иль царей в современной действительности не бывает. Вольно растущие на лице волосы представлялись мне символом свободы. Я воображал, как буду жить в американском лесу, обросший бородой и навсегда позабывший о пудре. Некоторые, я знаю, смеялись, когда в двенадцатом году, отвергнув предложение Бонапарта о мире, я с чрезмерной пылкостью ответил, что лучше отращу бороду и отступлю в Сибирь. В Гамбурге даже выпустили афишку: бородатый царь Александр среди медведей, но то вырвалось мое давнее затаенное желание.

От волнения я сильно порезался, кровь полилась по щеке на воротник. Тарасов наложил пластырь и добрил меня сам. Потом такой же пластырь налепят на лицо покойнику.

Двое суток, пока не кончился Струменский, я провел взаперти. Входить в комнату дозволялось только жене, медикам и лакею Анисимову. Я лежал на постели, читал Лоуренса Стерна и старался ни о чем не думать, чтобы не ослабела решимость.

Больной скончался 19 ноября. В тот же день было объявлено, что состояние государя безнадежно. Мне пришлось пройти через последнее в моей жизни лицедейство, кощунственное: я изобразил перед местным, донельзя перепуганным священником умирающего и принял причастие.

Той же ночью, попрощавшись со всеми, я в полном одиночестве, поднялся на борт зафрахтованной Пьером шхуны под видом «купца Гурона» и отбыл в Константинополь.

Бедной Луизе пришлось дожидаться освобождения еще почти полгода. Ее горничная всё цеплялась, цеплялась за жизнь и умерла лишь в мае, после чего жена наконец отправилась ко мне. Мы поселились близ Лозанны, в маленьком шале с превосходным видом на горы и озеро. Местные жители прозвали меня Le Barbu8. Я слыву средь них букой и чудаком, но здесь не принято совать нос в дела соседей, всяк живет как ему хочется. Никому не докучай, и тебе докучать не станут.

Тринадцать лет мы провели в покое и счастье, довольствуясь обществом друг друга, и, Бог даст, у нас впереди еще несколько блаженных лет, прежде чем наступит время одряхлеть и уйти. Мне шестьдесят, Луизе пятьдесят восемь, а у нас в Швейцарии живут долго. Мой дорогой Лагарп, у ложа которого я пишу сии записки, покидает cette planete deraisonnable9 на восемьдесят третьем году avec gratitude et sans regrets10 — так прошептал он во время последнего нашего разговора. Учитель до конца остался учителем, и этот прощальный его урок, быть может, важнее остальных. «С благодарностью и без сожалений».

Из друзей теперь останется только Фелленберг, с которым в прошлом году, предчувствуя близкую кончину, свел меня всё тот же Петр Иванович, сказавши: «Вам надобен собеседник, с которым вы сможете упражнять разум». Мы много спорим с хофвильским прожектёром и, конечно, будем спорить еще. Своим идеализмом он напоминает мне прекраснодушного дурака, каким я был когда-то. Но временами я думаю — не странно ль? Отказавшись признавать себя частью чего-то большего и, наоборот, сочтя всё сущее частью меня, я будто принял свой собственный размер, я перестал быть великим. А вот Фелленберг, вероятно, истинно велик, хоть называет себя «малой ступенькой на Лестнице Прогресса». Он верит в долг перед потомками и в то, что мир возможно переменить к лучшему. «Меня давно не будет, а моя теория продолжит свою работу и постепенно, через двести или триста лет преобразует человечество», — говорит он.

Что такое величие? Как оценивать деятелей, сыгравших роль в истории, спрашиваю себя я. В учебниках называют великими монархов, расширивших свои владения, иль полководцев, одержавших много побед. Велик Македонский, в честь которого нарекла меня бабушка, велик Петр, что создал доставшуюся мне империю, велик Наполеон, а стало быть велик был и я, его одолевший — как убеждали меня многие и я им верил. Но про себя я в точности знаю: я не велик. Следовательно не велик и побежденный мною Наполеон. Не велик создавший несчастливую, несправедливую, неустроенную державу Петр. Не велик и мой античный тезка, неукротимое честолюбие коего повсюду оставляло руины и трупы.