Интересно. Очень, блядь, интересно. Эта девочка еще может меня удивить. Не такая уж она и простушка, какой показалась сначала. В ней есть стержень. Тонкий, но, похоже, стальной.

— Продолжайте про вашу Татьяну, Анна Викторовна, — откидываюсь на скрипучую спинку стула, складывая руки на широкой груди. — Мне становится все более любопытно. Может, и в моей давно прожженной, закопченной душе что-то светлое еще отыщется под вашим чутким и таким профессиональным руководством.

Я наблюдаю за ней, за её смущением, за тем, как она пытается снова сосредоточиться на тексте книги, как дрожат её ресницы. Да, Волков, определенно, самый грамотный адвокат.

Это «культурное просвещение» может оказаться гораздо занимательнее, чем я предполагал. Гораздо занимательнее.

А главное — эти два часа в неделю в обществе этой странной, не от мира сего учителки куда приятнее, чем унылая компания тупых сокамерников или вечно хмурые, осточертевшие физиономии тюремных вертухаев. Да, это может быть интересно.

Анна

Второй визит в колонию дается мне немного легче. По крайней мере, я уже знаю, чего ждать от унизительной процедуры на КПП и гнетущей атмосферы этих бесконечных серых коридоров.

Но сердце все равно стучит чуть быстрее, когда подхожу к двери того самого кабинета. Ладони неприятно потеют, и я незаметно вытираю их о строгую юбку.

Я снова составила неброский образ: темная юбка чуть ниже колена, скромная светлая блузка с высоким воротником, волосы аккуратно собраны в пучок. Максимум деловитости, минимум женственности. Хотя кого я пытаюсь обмануть?

Перед таким мужчиной, как Дамир Алиев, любая женщина, наверное, чувствует себя просто женщиной: слабой, уязвимой и, одновременно с этим, до дрожи в коленях ощущающей его первобытную мужскую силу.

Он уже там. Сидит за столом в той же позе, что и в прошлый раз: слегка откинувшись на спинку стула, руки свободно лежат на столешнице.

Сегодня он выглядит… иначе. Не то чтобы менее опасно, нет. Эта аура хищника, кажется, неотъемлемая часть его натуры. Но во взгляде его темных, почти черных глаз я не вижу вчерашней откровенной насмешки. Скорее какое-то спокойное, внимательное ожидание. И еще что-то, чего я не могу пока определить. Может быть, просто усталость?

— Здравствуйте, Анна Викторовна.

И голос, все такой же низкий и бархатистый, с едва заметной хрипотцой, звучит сегодня ровно, почти нейтрально. Никакой издевки.

— Здравствуйте, Дамир Анзорович, — отвечаю, стараясь, чтобы мой голос тоже звучал спокойно.

Кажется, получается чуть лучше, чем в прошлый раз. Сажусь на стул, достаю из сумки роман Достоевского «Преступление и наказание» и кладу на стол. На этот раз я выбрала произведение посложнее. Мне хочется… не знаю, чего мне хочется. Может быть, понять Дамира Анзоровича лучше? Или просто выполнить работу как можно качественно, чтобы совесть была чиста?

— Федор Михайлович, значит? — он чуть приподнимает он бровь, и в уголке его губ снова мелькает тень той самой усмешки, от которой у меня что-то неприятно сжимается внизу живота. — Решили сразу перейти к тяжелой артиллерии? Не боитесь, что мой неискушенный мозг не выдержит такой нагрузки?

— Я думаю, вы справитесь, Дамир Анзорович, — отвечаю, стараясь не поддаваться на провокацию. — Это одно из величайших произведений мировой литературы, поднимающее очень важные философские и нравственные вопросы.

— Нравственные вопросы… — протягивает он задумчиво, постукивая пальцами по столу. Они длинные, сильные, с ухоженными ногтями. Я невольно засматриваюсь на руки «ученика», на которых под кожей перекатываются мышцы, на темные узоры татуировок, выглядывающие из-под рукавов. — И какие же, например?

Немного теряюсь от его прямого взгляда. Он смотрит на меня так, словно действительно ждет ответа, а не просто издевается.

— Ну… например, вопрос о праве сильной личности. Теория Раскольникова о том, что есть люди «обыкновенные», материал, так сказать, и люди «необыкновенные», которые имеют право… преступать закон, если это необходимо для достижения великой цели.

Он несколько секунд молчит, его взгляд становится жестким, почти непроницаемым.

— А вы, Анна Викторовна, как считаете? Существуют такие… «необыкновенные» люди? Которым дозволено больше, чем остальным серым мышкам?

Вопрос с явным подвохом. Я это чувствую каждой клеточкой тела. Он не просто спрашивает о книге. Он спрашивает обо мне. О моем отношении к нему, к таким, как он.

— Я думаю, — осторожно подбираю слова, стараясь не смотреть ему прямо в глаза слишком долго, потому что его взгляд гипнотизирует, лишает воли, — что перед законом все должны быть равны. И перед Богом тоже, если уж на то пошло. А теории, оправдывающие насилие и преступления, какими бы красивыми словами они ни были прикрыты, это самообман. Путь в никуда.