Унизительная процедура обыска, когда чужие равнодушные женские руки бесцеремонно ощупывают твое тело, заставляют выворачивать содержимое сумки на металлический стол.

Я сжимаю зубы до скрипа, стараясь сохранить остатки самообладания и не выдать своего волнения. Потом длинные гулкие слабо освещенные коридоры с обшарпанными стенами, выкрашенными в тошнотворный казенный зеленый цвет. От него начинает мутить.

Меня провожают не в привычную для таких мест комнату для свиданий, разделенную толстым мутным стеклом и оборудованную переговорным устройством, а в специальный кабинет, похожий на школьный. «Для создания более неформальной и доверительной обстановки», — пояснил Волков ухмылкой. Эта вызывает еще более сильное беспокойство и плохое предчувствия. Один на один с… таким человеком.

Меня встречает хмурый капитан лет сорока, с уставшим невыспавшимся взглядом пустых выцветших глаз.

— Проходите, учительница, — бросает он равнодушно, даже не взглянув на меня. — Цербер… То есть Алиев сейчас подойдет. Ждите здесь. И без фокусов.

Он указывает на неприметную дверь в конце коридора.

Кабинет действительно отдаленно напоминает учебный класс. Старый потертый деревянный стол, два колченогих стула, пыльная, исцарапанная школьная доска на стене.

И, конечно, массивные железные решетки на единственном окне, безжалостно перечеркивающие вид на унылый тюремный двор. Я сажусь на один из стульев — тот, что подальше от двери, — кладу на стол принесенные с собой книги: томик Пушкина, потрепанный экземпляр «Преступления и наказания» Достоевского.

Руки заметно дрожат, и я торопливо прячу их под стол, сцепив пальцы в замок. Дыхание перехватывает от волнения.

Дверь со скрипом открывается, и в кабинет входит он. Дамир Анзорович Алиев.

Цербер.

Я ожидала увидеть грубого, неотесанного громилу с тяжелой челюстью, тупым наглым взглядом и звериными повадками, который всем своим видом излучает угрозу. Но этот мужчина… Он не такой. Он высокий, широкоплечий, но не грузный, не массивный. Под тонкой тканью тюремной робы угадывается мощная тренированная мускулатура.

Движения уверенные, плавные, почти кошачьи, как у хорошо отлаженного смертоносного хищного механизма, знающего свою силу. Короткая стрижка темных, почти черных, волос, открывающая высокий лоб. Резко очерченный волевой подбородок, чуть выступающие скулы. И глаза…

Пронзительные, темные, почти черные глаза смотрят на меня внимательно, изучающе, с какой-то едва заметной ленивой насмешкой. Их взгляд словно скользит по мне, ощупывает, почти раздевает, заставляя чувствовать себя неуютно, беззащитно.

На правой скуле чуть ниже глаза я замечаю тонкий белый шрам, который, как ни странно, добавляет и без того мужественному лицу оттенок дьявольски опасной привлекательности.

Когда мужчина небрежно кладет руки на стол, я замечаю на его сильных предплечьях витиеватые татуировки, выглядывающие из-под закатанных рукавов.

Он даже в робе выглядит… невероятно властным. Как изгнанный король, не утративший своего величия. От него исходит аура силы, уверенности в себе и какой-то первобытной опасности.

— Анна Викторовна, я полагаю?

Голос низкий, глубокий, с едва уловимой, но будоражащей хрипотцой. От этого голоса у меня по спине пробегают колючие мурашки. Невольно ежусь.

— Да. Здравствуйте, Дамир Анзорович.

Стараюсь, чтобы голос не дрожал, чтобы звучал уверенно, по-деловому. Получается из рук вон плохо. Голос предательски срывается на последнем слове.

Он усмехается. Одними уголками губ. Эта усмешка не касается его глаз — они остаются холодными, внимательными и чуть насмешливыми.

— Ну что ж, учительница, — он медленно обходит стол и садится напротив меня. Так близко, что я чувствую легкий запах его тела — терпкий, мужской, с нотками табака. — Чему такому важному и полезному мы будем сегодня с вами учиться? Высокой поэзии, способной растопить лед в сердце закоренелого преступника? Или, может, вы принесли с собой учебник по морали и нравственности для начинающих?

В его голосе сквозит откровенная издевка.

Я сглатываю подступивший к горлу мешающий дышать ком.

— Мы… мы можем начать с русской классики, Дамир Анзорович. С творчества Александра Сергеевича Пушкина, например. Его лирика… она затрагивает вечные темы любви, чести, свободы… — говорю почти шепотом, и краска заливает мои щеки.

— Пу-ушки-ин… — растягивает Дамир Анзорович, и мне кажется, что он вот-вот расхохочется мне в лицо. — Великий и неповторимый. Ну, давайте вашего Пушкина. Удивите меня, Анна Викторовна. Попробуйте. Может, и вправду во мне проснется тяга к прекрасному.

Открываю томик стихов. Руки предательски дрожат, страницы шелестят громко в напряженной тишине.