В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Словно натянутая до предела струна лопнула, оставив пустоту и звенящую тишину. Я не мог кричать. Не мог плакать. Не мог даже дышать. Физическая оболочка была жива, но душа умерла, и на ее месте возникла выжженная пустыня. Я смотрел на стекленеющие глаза сестры, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как внутри что-то надламывается и превращает меня в зверя, жаждущего убивать.

— Ей же еще пяти не исполнилось! — закричал отец не своим голосом, тщетно пытаясь вырваться из рук крепко державших его бойцов.

Я и оба моих младших брата попытались освободиться, но с тем же успехом — нас держали не мышцы бойцов, а сила их Рун. Я мычал и бешено вращал глазами, но Псковскому было наплевать — он даже внимания на нас не обратил. Для него мы были не живыми людьми, а фигурами на шахматной доске.

Отец плакал от бессилия. По его небритым щекам текли крупные слезы, оставляя дорожки на окровавленной коже, и у меня возникло иррациональное желание — убить его за демонстрацию слабости, недостойную ария.

Внутренний голос нашептывал, что перед лицом неизбежной смерти он пытается спасти хотя бы кого-то из нас, но все застилала красная пелена гнева. Гнева на весь мир, на Псковского, на отца и на себя.

Только не плакать! — мысленно повторял я себе вновь и вновь, как мантру, как заклинание. Эти нелюди не увидят моих слез!

Псковский кивнул одному из подручных, и тот протянул заранее заготовленный документ. Тонкие пальцы князя ухватили пергамент. Он мельком взглянул на него и сунул под нос отцу.

— Двоих! — прошептал плачущий отец. — Оставь в живых хотя бы двоих!

Псковский снова растворился в воздухе, а затем появился рядом со Святом. Секундой позже мой брат осел на пол.

На этот раз я даже не вздрогнул. Лишь крепче сжал челюсти и вообразил, как буду убивать Род Псковского. Всех. Одного за другим. На его же глазах. А потом он будет страдать. Страдать, сходя с ума от боли, и молить меня о скорой смерти!

Может быть, планирование мести в моем положении было лишь защитной реакцией психики, отгораживающейся от кошмара. Может быть — первым шагом к безумию. Но мне была нужна причина жить дальше. Якорь, который будет удерживать меня в этом мире.

Свят был моим любимцем — смешливый, веселый двенадцатилетний мальчишка, вечно придумывавший какие-то проказы. Он обожал книги, собирал фигурки великих ариев и мечтал стать защитником безруней, когда вырастет. Теперь он лежал на полу, и жизнь утекала из него с каждым ударом останавливающегося сердца.

Мне хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этого кошмара, но я заставил себя смотреть. Запоминать каждую деталь. Впитывать каждую секунду безмерного ужаса, чтобы потом, когда придет время, вернуть его Псковскому сторицей.

— Подписывай! — мрачно приказал Псковский, снова появившись перед отцом, и протянул ему документ.

Один из бойцов освободил правую руку отца от оков и вложил в нее ручку, крепко сжав его плечо. Движения у бойца были четкие, отработанные — он явно делал это не в первый раз. Сколько Родов уничтожили Псковские? Сколько бумаг пришлось подписать их обреченным главам? Впервые в жизни я пожалел, что не интересовался политикой всерьез.

— Прости, сын, — тихо произнес отец, взглянув на Игоря, и поставил подпись.

Пергамент окутало неоновое свечение, а Руны на левых запястьях отца и князя Псковского вспыхнули золотом: договор скреплен рунной магией и не может быть нарушен. Рода Изборских больше не существовало!

Ощущение было такое, будто уничтожили часть меня. Словно невидимая пуповина, соединяющая с предками, с историей нашей семьи, с землей, на которой мы жили поколениями, оборвалась в один миг. Пустота внутри стала еще глубже, еще чернее.

Наш Род перестал существовать. Как и тысячи других мелких Родов до нас — поглощен, уничтожен, стерт из памяти мира. Я чувствовал, как внутри меня зарождается неистовое пламя. Боль, ярость, отчаяние — все смешалось в один огненный ком, который пожирал меня изнутри. Я поклялся себе, что найду способ отомстить. Каждый Псковский заплатит. Каждый!

Князь Псковский усмехнулся — коротко, холодно, как скалится хищник перед тем, как вонзить клыки в жертву. Его кинжал мелькнул красным росчерком, и голова отца покатилась по полу.

В тот же миг Рунный Выплеск накрыл нас чудовищной волной. Это было похоже на хук боксера-тяжеловеса или на удар тока. Он пронзил мои виски раскаленными иглами, глаза закатились от боли, а судорожно сжатые зубы я не сломал лишь потому, что во рту был кляп.

Псковский получил очередную руну. Когда Рунный убивает другого Рунного, ария или Тварь, он присваивает часть Силы. И чем выше ранг убитого, тем мощнее выплеск.