Обычный человек не должен обладать такой силой. Мысль появилась в голове Федота отчётливо, как надпись на стене. Он смотрел на две фигуры, висевшие в небе на расстоянии броска копья друг от друга, и понимал, что между им самим и ними лежит пропасть такой глубины, что у неё не было дна. Всё, чему его учили в Перуне, все улучшения Зарецкого, усиленные мышцы, обострённые рефлексы, сотни часов на стрельбище и в тренировочных залах не значили ровным счётом ничего перед тем, что творилось над головой. Случайный осколок каменной брони Прохора, прилетевший с неба, убил бы Федота так же легко, как его убила бы молния Конрада. Муравей между двух жерновов. Не боец, не командир, не охотник из Угрюмихи — просто комок плоти, которому повезло стоять достаточно далеко от эпицентра.

Конрад ударил последним заклинанием, спиралевидным столбом сжатого воздуха и молний, от которого загудела земля и лопнули бы стёкла в половине зданий Угрюма. Прохор исчез вспышкой и появился за спиной старика. Федот не видел, что произошло дальше, потому что буря схлопнулась, как лопнувший пузырь, выбросив волну горячего воздуха, сбившую Бабурина с ног.

Тучи разошлись. Прохор опускался на землю, и за его спиной облака расплавились в чёрное стекло, хлынувшее вниз обсидиановым дождём на остатки орденского строя. Федот лежал на спине и смотрел, как тысячи стеклянных осколков падают с неба, отблёскивая на солнце, и каждый осколок нёс с собой смерть.

Потом поле стало тихим. Слишком тихим.

Федот встал и побежал. Он знал, куда бежать: к восточному склону, где третий десяток держал фланг, когда рыцарская конница прорвала позицию. Ноги вязли в глине, колени не гнулись как надо, и Бабурин бежал, проваливаясь по щиколотку, падая, поднимаясь и снова падая.

Первого он нашёл у перевёрнутого пулемёта. Лицом вниз, затылок разбит ударом булавы. Молодой парень из-под Владимира, двадцать два года, женился перед самым походом. Федот знал его имя. Знал, что жена беременна. Знал, что парень боялся темноты и стеснялся этого перед товарищами.

Второй лежал в трёх шагах правее, с обгоревшей гортанью. Заклинание прожгло горло насквозь. Рыжеватый крепыш из деревни на полпути к Покрову, который варил лучшую кашу во всей гвардии и никогда не жаловался на тяжёлые переходы.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Федот падал на колени рядом с каждым, переворачивал, искал пульс, не находил и бежал дальше. Шестой. Седьмой. Семеро гвардейцев, погибших у монастыря. Он помнил каждое лицо, каждое имя, каждую привычку.

Он побежал обратно, к первому, потому что вспомнил, что не проверил как следует. Может, парень ещё дышал. Может, если бы Федот прибежал на минуту раньше, успел бы зажать рану. Может, если бы расставил людей по-другому, рыцарь с булавой пришёлся бы не на этого мальчишку, а на Ермакова, у которого реакция быстрее, и Ермаков успел бы уклониться, и парень из Владимира вернулся бы к беременной жене.

Тело лежало на том же месте, неподвижное, остывшее. Рядом с ним появилось ещё одно. И ещё. Федот поднял голову и увидел, что поле усеяно телами в знакомых доспехах из Сумеречной стали, и все они лежали лицом вверх, глядя в пустое небо открытыми глазами. Не семеро. Нет. Бабурин считал, загибая пальцы, сбивался, начинал заново. Двадцать. Тридцать. Пятьдесят. Семьдесят семь.

Семьдесят семь лиц, которые он знал по именам. Семьдесят семь человек, которых он расставил по позициям, которым отдал приказы, за которых нёс ответственность. Все мёртвые.

Он бежал от одного к другому, переворачивая, ища пульс. Тела множились. Каждый раз, когда Федот оглядывался, их становилось больше. Они лежали плотнее, заполняя всё поле до горизонта, и в их открытых глазах отражалось чистое, безоблачное небо, с которого больше не падал обсидиановый дождь, потому что дождь уже кончился, и помощь уже не придёт.

Бабурин упал на колени посреди поля мёртвых и попытался закричать. Вместо крика из горла вырвался сдавленный хрип. Он зажал рот ладонью и согнулся пополам, потому что крик ничего не изменит, потому что семьдесят семь человек уже лежат на этом поле, и он не успел ни к одному из них, потому что он недостаточно хороший командир, потому что командир из него как из топора дерьмовая скрипка, потому что Севастьян справился бы лучше, да что там, даже Дементий справился бы лучше, и любой другой из тех, кого Прохор мог бы назначить вместо него, точно справился бы гораздо лучше, потому что Федот Бабурин — простой охотник из деревни, которого случайно и по ошибке поставили во главе гвардии, и теперь семьдесят семь человек лежат на поле, потому что он расставил их не так, отдал приказ не тот, побежал не туда, опоздал на секунду, на полсекунды, на одно решение, которое мог бы принять иначе…

Поле качнулось. Глина под коленями превратилась в грубую ткань плащ-палатки.

Федот проснулся рывком, перекатившись на бок, и его скрутило. Пустой желудок сжался раз, другой, третий. Спазмы выворачивали внутренности, хотя выталкивать было нечего. Бабурин упёрся ладонями в холодную землю, склонив голову, и его тело содрогалось сухими рвотными позывами, пока пальцы не побелели от напряжения. По лбу катился холодный пот, стекая по переносице и срываясь с кончика носа.

Спазмы отпустили не сразу. Бабурин медленно сел, вытерев рот тыльной стороной ладони. Рассветный свет едва проступал над верхушками деревьев. Вокруг спали бойцы, завернувшись в плащи, и рядом на расстеленной тряпке лежал вычищенный автомат. Костёр догорел до углей. Где-то в глубине лагеря тихо переговаривались часовые.

Охотник из Угрюмихи посидел минуту, уставившись в серый полумрак, и медленно разжал кулаки. Ладони были в земле. Он вытер их о штанину, подтянул к себе автомат и положил на колени. Сердце колотилось глухо и часто. Федот закрыл глаза, досчитал до десяти, открыл. Лагерь был тот же. Небо было чистое. Семеро мёртвых остались лежать в братской могиле за полем у монастыря, и ничего уже нельзя было изменить.

Бабурин поднялся на ноги, проверил оружие и пошёл проверять посты. Через два часа армия выступала на марш, и до Минского Бастиона оставалось не так долго.