Святослав Волков сидел за письменным столом, подперев голову кулаком, и разглядывал стену напротив, оклеенную газетными вырезками, распечатками с Эфирнета и собственноручными заметками на листках разного формата. Нитки цветной пряжи тянулись от одних листков к другим, образуя паутину связей, понятную ему одному. Кружка с остывшим чаем стояла на краю стола, оттеснённая стопкой свежих распечаток. Рядом громоздилась тарелка с зачерствевшим бутербродом, к которому Волков так и не притронулся.

За окном квартиры темнело. Муром жил своей жизнью: где-то внизу прогрохотал конный экипаж, из соседнего дома донеслась приглушённая музыка. Обычный вечер для всех, кроме журналиста, уставившегося на экран скрижали, по которому ползли строчки очередной статьи.

«Платонов увёл армию за тысячу километров, бросив собственные территории». Святослав прочитал заголовок вслух, пробуя его на вкус, и поморщился. Следом шла вторая: «Авантюрист или стратег? Почему князь Платонов оставил свои земли без защиты». Третья, четвёртая, пятая. Публикации появились в Эфирнете сегодня утром, почти одновременно, с разницей в полтора-два часа, и разбежались по лентам новостей, оседая на десятках площадок.

Кто-то проведал. Святослав откинулся на спинку стула и потёр воспалённые от недосыпа глаза. Легенда о деловой поездке Прохора по Содружеству, которую они аккуратно поддерживали через подставные встречи и фиктивные выступления двойника, дала трещину. Кто-то копнул достаточно глубоко, чтобы выяснить: Его Светлость не торгует и не ведёт переговоры, а воюет с армией далеко за границами своих земель, в Белой Руси.

Журналист подтянул к себе блокнот и начал разбирать тексты по привычной методике. Лексика, структура, стилистические ходы, излюбленные обороты авторов. Первая волна статей, самая грубая, опознавалась без труда. Плотные абзацы, нагнетание через риторические вопросы, характерное построение заголовков по формуле «утверждение плюс вопрос». Суворинские писаки из Смоленска работали в знакомой манере, которую Волков изучил ещё при расследовании предыдущей информационной атаки. Люди Суворина били прямо и грубо, рассчитывая на массовость, а не на изящество. Их задачей было задать повестку, забить ленты новостей однотипными заголовками, заставить обывателя подумать: «дыма без огня не бывает».

Волков снял очки, протёр стёкла мятым носовым платком и водрузил их обратно на переносицу. Суворинцы его не беспокоили. Их методы были изучены, контрмеры отработаны, а статьи при ближайшем рассмотрении рассыпались от фактологических ошибок. Волков уже подготовил черновик разбора, вычленив четыре прямых противоречия в центральной статье. Любой грамотный читатель, потративший десять минут на проверку, обнаружил бы натяжки.

Беспокоила вторая волна. Она появилась позже, ближе к полудню, и шла по другим каналам. Не массовые публикации в открытых лентах, а точечные вбросы в закрытые сообщества костромской и ярославской аристократии. Частные переписки, анонимные сообщения, «утечки» от якобы осведомлённых источников. Тезис был один: «Платонов ушёл. Самое время действовать».

Волков перечитал перехваченные фрагменты, которые ему переслали сочувствующие знакомые из ярославских дворянских кругов. Тон разительно отличался от суворинской агитки. Ни грубого нажима, ни крикливых заголовков. Вкрадчивые формулировки, апелляция к сословной гордости, точный расчёт на тщеславие мелкопоместных бояр, которые ещё не смирились с потерей влияния после прихода Платонова. Автор знал аудиторию. Знал её слабости, обиды и амбиции. Писал не для толпы, а для конкретных людей, у которых хватило бы ресурсов и мотивации на саботаж.

Этот след Святослав пока не мог привязать к конкретному источнику. Денежный поток, в отличие от суворинского, терялся в цепочке подставных контор. Стилистика не совпадала ни с одним автором из его базы. Волков провёл три вечера, сравнивая обороты, ритм фраз, выбор слов с образцами текстов известных ему политтехнологов, и не нашёл совпадений. Заказчик привлёк кого-то нового или использовал посредника, о котором Святослав не знал.

Журналист снял трубку магофона и набрал номер Коршунова. Три длинных гудка, затем щелчок.

— Родион Трофимович, — Волков не стал тратить время на приветствия, — новая волна. Сегодня утром, одновременно, по всем каналам. У меня на столе двадцать три статьи и больше десятка вбросов в закрытые дворянские чаты Ярославля и Костромы.

— Знаю, — голос начальника разведки на том конце звучал хрипло, он явно тоже давно не спал. — Чую запах подгоревшей каши, Святослав Аркадьевич. Ярослава Фёдоровна в курсе, я доложил ей час назад. Тимур Ренатович тоже подтвердил. Прислал утром шифровку, сам зафиксировал похожие разговоры среди костромских бояр. Трое из тех, кого он на прошлой неделе поставил под наблюдение, активизировались одновременно.

— Два почерка, — продолжил Святослав, раскладывая перед собой распечатки. — Первый — суворинский, я его опознал, а вот второй куда чище, тоньше и опаснее. Работает по закрытым каналам, бьёт точечно по местной знати. Я пока не могу вычислить источник. Деньги уходят в подставные конторы, стилистика не совпадает ни с кем из моей базы.

— Хм, — Коршунов помолчал, и Волков слышал, как тот постукивает пальцами по столу, — значит, колода крапленая аж в двух местах. Суворин — дымовая завеса, а кто-то другой тихой сапой копает под наши опоры. Черкасский пишет то же самое, слово в слово: агитация в Костроме идёт через аристократов, которые при Щербатове жили припеваючи и до сих пор скулят по старым временам. Ему вбрасывают мысль, что без князя его ландграфская власть висит на соплях.