Глава 4. Капитан полиции Савенко

Если бы кто поинтересовался у капитана Савенко, чем приглянулась ему эта забегаловка, бар «За углом у дяди Жоры», воткнул бы капитан собеседнику взгляд в район расположения галстука (имеется ли на собеседнике галстук, в данном случае не суть важно) и хрюкнул бы. В душе он совсем не прочь порассуждать и даже пофилософствовать, да только двадцать лет службы давно убедили капитана, что выпущенное им из себя слово едва ли стоит приравнивать к серебру, а вот молчание для таких, как он, — и в самом деле золото. И если даже представить себе (вот уж чего капитан не любит — так это представлять себе!), что захотелось бы ответить, оказался бы тогда в затруднении. И в самом деле, почему именно тут? Вот ведь блин, самому стало интересно. Во всяком деле есть сторона простая и…

— Чего желаете?

— «Колу» и жетон.

Сдачу «дядя Жора» норовит зажать, в лучшем случае доливает, посему для него у капитана приготовлено без сдачи. Опуская жетон в ближний, боковой карман пиджака, Савенко поймал себя на чувстве мгновенного облегчения. Как ни заскорузла душа за двадцать лет службы, встречаться с холодным презрением этой шестерки… Ладно, проехали. Ведь в том и состоит простая сторона дела, что бар удобно расположен: на полпути от конторы до квартиры, точнее, в двух шагах от площади, где Савенко пересаживается на трамвай. И не его район по службе, и даже не из сопредельных, куда тоже приходится заглядывать, представляясь. А на кого, интересно, он сам смахивает после стольких лет службы? Как пришел в угрозыск после института, присматривался он, помнится, к старшим коллегам: тянули те тогда на агентов отдела снабжения крупного предприятия — опытных снабженцев, себе на уме… Раньше не приходило как-то в голову: у нас тут бегали официальные, на должности, доставалы, чтоб купить, а у них, за бугром, — коммивояжеры, чтобы продать… Где они, те хитрованы-снабженцы? Ладно, согласен на мелкого жулика. А кто не жульничает, хотя и по мелочам? Особенно теперь, когда милиция разогнана, а в полиции — заправляют дилетанты. Пора…

Савенко забрал со стойки бутылочку и, зажав ее вертикально двумя толстыми пальцами, направился в закуток за туалетом, где на полочке краснел обычный польский телефон семидесятых годов, местным умельцем дополненный коробкой со щелью. Капитан втиснул рядом с ним свою «Колу»: оставлять на стойке нельм — хозяин мигом уберет, а снова выкладывать, как в другом месте, за мерзавчик «Хортицы», не жирно ли Жорику будет? Потом столь же привычно глянул: а вдруг появился отвод? В самом начале, как присмотрел Савенко это место, просил он специалиста пошуровать по-тихому насчет возможности подслушивания и все такое. Тогда было чисто, и даже из туалета, если дверь закрыта и если не прижиматься к ней специально ухом (тьфу!), ничего не разберешь. Савенко заглянул в сортир, спустил в кабинке воду, помыл руки и вернулся к таксофону. Неприятно мокрой рукой извлек из кармана жетон, лениво удивился отштампованной на нем надписи «Парк культуры и отдыха имени Микояна» и зло уставился на безвинную, в сущности, «Колу». С горбачевских времен, смертельно напуганный позорными увольнениями с работы коллег-сыскарей, попивавших и слабее его, Савенко из принципа дает себе волю только в безопасности своей отдельной квартиры. Если стукач не ищет кума, тогда Магомет топает к горе. Этот источник у капитана Савенко оставался в запасе. Свой собственный, законсервированный, можно сказать, заветный. Сейчас решился потревожить, потому что про заинтересовавшее начальство происшествие с аптекой на Горького другие информаторы капитана молчат. Божатся как один (и, похоже, не врут), что братве об этом грабеже ничего не известно. Мало ли чего случается в огромном-то городе… Вплоть до того, что золотая молодежь, лицеистики какие-нибудь, решили себе нервишки пощекотать. Шмалявки там не было, пугали газовыми… Капитан Савенко ухмыльнулся: ему пришло в голову, что картина жизни в городе, воссоздаваемая поданным информационной сети правоохранительных органов (вон мы какие благородные органы!), столь же искажает реальную действительность, как и та, сладенькая и скучненькая, которой потчевала читателя «Вечёрка» советских времен. И какая, спрашивается, вероятность, что и этот источник что-то сумел пронюхать? Да никакой! Однако попытка не пытка… А главное: припугнуть по новой пора. Ей, подлой стукаческой породе, спокойная жизнь не положена, а надлежит ей корчиться, ожидая следующего контакта, — ничего, перетерпит, другим бывает куда гаже.

Во всем мире оно так: разве станет нормальный человечек сам, по доброй воле доносить — то есть если не из высоких побуждений, а по обычным уголовным делам? Нет, и сам не побежит, и трубочку не поднимет проинформировать. И не из убеждений каких или добродетелей, а потому что столетиями в нем воспитано: «Моя хата с краю». И даже не убеждение это у человечка, а просто безразличие. И наследственное, в генах заложенное недоверие (слабо сказано!) к этим самым благородным органам. Вот и приходится человечка подлавливать на какой гадости, а потом придерживать на коротком поводке, а то и подлиннее выбирать поводок — это уж по оперативной обстановке. А если попался ты на крючок, то и жалеть тебя не хрен. И этого своего личного информатора (ни в какую картотеку его не заводил и тем более в комп) капитан Савенко вовсе не жалел: чувство, к нему испытываемое, не сумел бы точно определить, но жалости в этом мутном коктейле уж точно не имеется. А больше там было, скажем так, ощущений — в испытанном тогда, как заловил ночью в непристойно обдолбанном виде, поставил лицом к стене и принялся шмонать, рассчитывая взять наркотик. Ожидания оправдались, и тот пакетик с пальчиками лежит у капитана в сейфе, да вот только его собственные пальцы до сих пор помнят прикосновения к тем тугим бедрам, и он не знает и сам теперь, не задержал ли на них руки дольше, чем было нужно…

Капитан Савенко встряхнул поседевшими волосами и опустил жетончик в неровно выпиленную щель. Услышав гудок, набрал номер.

— Узнаешь меня? Тогда завтра в семь на обычном месте. Это же надо… Тогда сегодня. Ровно через час.

Через полтора часа капитан Савенко вновь оказался подле бара «За углом у дяди Жоры», но только скользнул невидящим взглядом по вывеске и углу хрущевки, за которым укрылась забегаловка. Было совершенно очевидно, что его жертва (виноватая, нет, лучше уж — небезневинная жертва) знает нечто важное по существу поставленных ей вопросов. Однако возбуждение, не отпускавшее до сих пор капитана, возбуждение, почти радостное и уж во всяком случае приятно горячившее кровь, объяснялось вовсе не замечательной удачей, обещавшей выполнение поставленного начальством задания (много перед ним ставится всяких заданий, и многие он с ходу распознавал как заведомо невыполнимые), а только что закончившимся контактом. Информатор либо имел близкие отношения с кем-то причастным к ограблению аптеки (тут капитан на секунду огорчился), либо прямо замешан в это дело. Следовало проработать связи, вообще пошуровать вокруг да около, а потом уже, со всеми картами на руках, раскалывать — окончательно и результативно. И сажать, если будет за что.

Хотя… Нет уж, с задержанием он спешить не будет. К тому, что с его жертвой может произойти в камере, Савенко испытывал ревность куда более жгучую и мучительную, чем к своим возможным соперникам на воле. Тем более что относительно него самого речь шла о воображаемом приключении. А потому совершенно безопасном. Но вот решись он наяву на то, что позволяет себе сейчас в мечтах, — и оказался бы на улице с волчьим билетом даже быстрее, чем при Горбачеве за коллективную пьянку на рабочем месте.

Глава 5. Серж

— Ты где витаешь? Тебе что ж, неприятно мое общество?

Сёрж усердно потряс головой и горячо возразил: вопрос, мол, совершенно абсурден, неловко даже отвечать. Он и в самом деле чувствовал неловкость, потому что вот уж лет десять, как не ре-шалея знакомиться с девушками на улицах. А чтобы сама гёрла этак вот, с бухты-барахты, первая заговорила с ним, такого не припомнит и в лучшие свои времена. Хотя нет, случалось: спрашивали ведь, бывало, прелестницы, не скажет ли он, «сколько время», и даже — как пройти к Зоологическому музею… Или согласие принять участие в авантюре, предложенной нашим казарменным Аполлоном, так разогрело ему кровь, что сделало вновь привлекательным? Глупости… Женщины, они, быть может, и непредсказуемы, кто спорит, но чаше в книжках, чем по жизни, — это раз. И чудес давно уж не бывает — это два. Ведь даже Дед Мороз, уж на что, казалось бы, свое родное, надежное чудо, он и не Дед был вовсе. Точнее, дед, да не тот, а, как выясняется, свой же собственный, только весь закутанный в вату. Ох, дед, дед, энкаведист поганый… Чего-чего? У нее что — крышу рвануло?

— Конечно же, я могу показать, как живу. Милости просим. Хотя…

— Высчитываешь, когда жена домой заявится?

— Что? Ах, жена? Жена туда не придет. Мы отдельно живем.

— В разводе?

— Не то чтобы официально, а прочно отдельно. Живем каждый по себе. Я — вот здесь, собственно. Мои владения вот тут и начинаются. Вон там, через площадь, удобства: в универмаге — скоростной туалет, правда, платный. Ты, кстати, не хочешь ли зайти? Вот…

Она близоруко вгляделась в банкноты на ладони Сержа. Сощурилась — и сразу стала ощутимо симпатичней, и уже почти не резала глаз эта форма на ней, в которую вот уж несколько лет, как они, цветки предместья, облачаются, готовясь штурмовать центр: китайский красный плащ под кожу над несуществующей юбкой. Прыснула — видать, вообще смешлива.