Маска приближалась. Решетка давила ему на щеки. И затем – нет, это было не облегчение, всего лишь надежда, крошечная частичка надежды. Слишком поздно, наверное, слишком поздно. Но он вдруг понял, что в целом мире есть лишь ОДИН человек, на которого он мог бы перенести свое наказание – ОДНО тело, которое мог бы втиснуть между собой и крысами. И он начал бешено кричать – снова им снова:

– Сделайте это с Джулией! Сделайте это с Джулией! Не со мной! С Джулией! Мне все равно, что вы сделаете с ней. Разорвите ей лицо, обгрызите ее до костей. Не меня! Джулию! Не меня!

И он провалился куда-то, в огромную пропасть – лишь бы подальше от крыс. Все еще привязанный столу, он падал сквозь пол, сквозь землю, сквозь океаны, сквозь атмосферу во внешний космос, в межзвездное пространство – лишь бы подальше, подальше, подальше от крыс. И хотя О’Брайен все так же стоял рядом, Уинстона уже отделяли от крыс световые годы. Он ощутил холодное прикосновение железных прутьев к щеке. И сквозь окутавшую его темноту услышал еще один металлический щелчок, но он знал: дверца клетки не открылась, а закрылась.

Глава 6

В кафе «Каштановое дерево» было почти пусто. Лучи солнечного света, скользя сквозь окно, падали на пыльные крышки столов. Пятнадцать часов – унылое время. Из телеэкранов доносилась металлическая музыка.

Уинстон сидел на своем привычном месте в углу и всматривался в пустой стакан. Снова и снова он поднимал голову и бросал взгляд на огромное лицо, которое смотрело на него со стены напротив. «БОЛЬШОЙ БРАТ СЛЕДИТ ЗА ТОБОЙ», – гласила подпись. Он не подзывал официанта, но тот пришел и наполнил его стакан джином «Победа», добавив туда же несколько капель из другой бутылки с трубочкой, торчащей в пробке. Это была настойка с гвоздикой на сахарине – фирменный напиток кафе.

Уинстон слушал телеэкран. Сейчас из него исходила лишь музыка, но возможно, вот-вот начнут передавать специальную сводку Министерства мира. С Африканского фронта поступали крайне тревожные новости. И день ото дня они становились все хуже. Евразийская армия (Океания воевала с Евразией; Океания всегда находилась в состоянии войны с Евразией) продвигалась вперед с ужасающей скоростью. В ежедневном бюллетене конкретная территория не упоминалась, но театр военных действий уже переместился, по всей вероятности, к устью Конго. Опасность нависла над Браззавилем и Леопольдвилем. Не нужно было и смотреть на карту, чтобы понять, что это значит. И дело не просто в потере Центральной Африки: впервые за все время войны враг угрожал территории самой Океании.

Сильное чувство – не совсем страх, а что-то вроде непонятного волнения – вспыхнуло в нем и затем снова ушло. Он перестал думать о войне. Сейчас он вообще не мог мысленно концентрироваться на каком-либо предмете более, чем на несколько секунд. Он поднял стакан и залпом осушил его. Как обычно, выпив джин, он вздрогнул и даже слегка рыгнул. Мерзкое пойло. Гвоздика и сахарин сами по себе отличались отвратительным вкусом, к тому же еще маслянистым, и они не перебивали такого же маслянистого и при этом блеклого аромата; а хуже всего, что именно запах джина, преследовавший Уинстона день и ночь, смешивался в его воспоминаниях с запахом тех…

Он никогда не называл их по имени, даже в мыслях, и очень старался по возможности не представлять их внешность. Они были для него чем-то едва сознаваемым, но мелькали прямо перед глазами, а их запах навязчиво лез в ноздри. Джин снова подкатил к горлу, и он опять рыгнул, не разжимая пурпурных губ. Он располнел, с тех пор как его выпустили, вернулся прежний цвет кожи, на самом деле он даже стал ярче. Черты его лица отяжелели, кожа на носу и щеках приобрела резкий красный оттенок, и лысый череп тоже сделался насыщенно-розовым. Официант, которого и на этот раз не звали, принес шахматную доску и свежий номер «Таймс», раскрытый на странице с шахматными задачами. Затем, заметив, что стакан Уинстона пуст, он вернулся с бутылкой джина и наполнил его. Необходимости говорить что-то не было. Его привычки здесь хорошо знали. Шахматная доска всегда поджидала его, равно как и зарезервированный для него столик в углу; даже когда в кафе было полно посетителей, он сидел один, поскольку никто не хотел быть замеченным рядом с ним. Он никогда не подсчитывал, сколько он выпил. Через неравные промежутки времени ему подавали грязный клочок бумаги и говорили, что это счет, но у него складывалось впечатление, что с него неизменно брали меньше, чем нужно. Он бы не думал об этом и в том случае, если бы его здесь обсчитывали. Сейчас у него всегда денег было в избытке. Ему даже дали работу – теплое местечко, – на которой платили больше, чем на прежней.

Музыка в телеэкране прекратилась, и раздался голос. Уинстон поднял голову, чтобы послушать. Однако сводки с фронта не последовало. Просто короткое заявление Министерства изобилия. Оказывается, в прошлом квартале план Десятой трехлетки по шнуркам для ботинок перевыполнили на 98 процентов.

Он сверился с шахматной задачей и расставил фигуры. Хитрое окончание партии с участием двух коней. «Белые начинают и ставят мат в два хода». Уинстон поднял голову и посмотрел на портрет Большого Брата. Белые всегда ставят мат, подумал он с каким-то смутным мистицизмом. Всегда, без исключения, так устроен свет. С сотворения мира ни в одной шахматной задаче не побеждали черные. Разве это не символизирует вечную и неизменную победу добра над злом? Огромное лицо ответило ему взглядом, полным спокойной силы. Белые всегда ставят мат.

Голос в телеэкране сделал паузу и добавил уже другим, более мрачным тоном: «Оставайтесь у экранов, чтобы не пропустить важное заявление в пятнадцать тридцать. В пятнадцать тридцать! Информация крайней важности. Не пропустите! В пятнадцать тридцать!» И снова зазвучала звенящая металлом музыка.

У Уинстона что-то всколыхнулось в душе. Будет сводка с фронта; интуиция подсказывала ему, что грядут плохие новости. Весь день его преследовали короткие вспышки волнения: мысли о сокрушительном поражении в Африке то приходили ему в голову, то улетучивались из нее. На самом деле ему хотелось увидеть, как евразийская армия переходит ранее запертые на замок границы и растекается по Африке, словно колонны муравьев. Почему нельзя было как-то окружить их с флангов. Он живо представил себе очертания побережья Западной Африки. Он взял белого коня и переставил его на другой конец доски. ЗДЕСЬ правильное место. Даже наблюдая мысленно за тем, как черные орды устремились на юг, он видел и другую силу, которая таинственным образом организовалась, внезапно оказалась у них в тылу и начала перерезать их коммуникации на берегу и на суше. Он чувствовал, что желанием он пробуждает эту силу к жизни. Но действовать нужно быстро. Если возьмут под контроль всю Африку, то получат аэродромы и места базирования подводных лодок на мысе Доброй Надежды и разделят таким образом Океанию на две части. А это может означать все, что угодно: поражение, разгром, передел мира, уничтожение Партии! Он глубоко вдохнул. Невероятное сплетение чувств – нет, если точнее, не сплетение; скорее последовательно расположенные слои (и не скажешь, какой из них глубже других) боролись внутри него.