…

Каменный Узел изнутри оказался тем, чем он был: живым организмом, в котором людей было слишком много для имеющегося пространства, и каждый квадратный метр был приспособлен, освоен, отвоёван у дерева и обжит до последней щепки.

Платформы Нижнего Города висели на десяти — пятнадцати метрах, и пройти по ним было непросто. Настил из мёртвой древесины, утоптанный тысячами ног до состояния асфальта, но неровный, стыки досок торчали, края платформ были огорожены верёвочными перилами, а в местах перехода между стволами раскачивались подвесные мостки шириной в два шага, по которым нужно идти гуськом, пропуская встречный поток.

А поток был. Людей больше, чем я видел в одном месте с тех пор, как проснулся в этом мире. Носильщики с тюками, караванщики, ведущие Мшистых Оленей по специальным пандусам, женщины с корзинами на головах, дети, шныряющие между ногами взрослых, и среди всего этого Стражи Путей — по двое, с копьями, неторопливо патрулирующие платформы.

Вейла ориентировалась уверенно. Свернула с основного потока на боковой мостик, провела нас через площадку, заваленную бочками и мешками, мимо кожевенной мастерской, от которой разило дубильными составами так, что глаза слезились, и вывела к вертикальной лестнице, ведущей на второй ярус.

— Лечебня Морана на втором, — сказала она. — Сначала сдаём Ирму, потом ищем таверну.

Далан и Нур подняли носилки вверх по лестнице. Я шёл следом, придерживая шину на бедре Ирмы, чтобы не съехала при наклоне. На втором ярусе воздух был чище, свет ярче, а людей вдвое меньше. Платформы здесь шире, а строения, прилепившиеся к стволам, выглядели солиднее: двухэтажные дома из мёртвой древесины с настоящими дверями и ставнями, а местами вырубленные прямо в коре дупла, расширенные и обжитые.

Лечебня Морана занимала одно из таких дупел, в третьем стволе. Вход обозначала деревянная табличка с символом чаши, из которой поднимался завиток пара.

Внутри оказалась одна большая комната с низким потолком, стены которой были живой корой, гладкой и тёплой на ощупь. Четыре лежанки стояли вдоль стен, три из них заняты. Запах ударил в нос сразу: йодистый мох, мокрая кора, старый пот, травяные отвары.

Полки вдоль стен были заставлены горшками, склянками и связками сушёных трав. Всё скромно, потёртое, со следами многолетнего использования, но при этом чисто. Инструменты на столе разложены в определённом порядке, тряпки свёрнуты, пол вымыт — порядок человека, который знает цену стерильности, пусть и не владеет этим словом.

Моран сидел у стола спиной к двери. Когда мы вошли, он не обернулся, а закончил то, что делал, и только потом повернулся.

Семьдесят с лишним. Худой, жилистый, с лицом, прорезанным глубокими морщинами, которые шли от глаз к подбородку, как русла высохших ручьёв. Руки были тонкими, с набухшими венами, и левая подрагивала — мелкий тремор, характерный для возраста, а может, для хронической усталости. Глаза, однако, были острыми. Серые, прозрачные, с той профессиональной цепкостью, которую я узнал мгновенно, потому что видел такие же глаза каждое утро в зеркале своей прошлой жизни.

Моран посмотрел на носилки, на ногу Ирмы, на шину, на повязку — взгляд двигался последовательно, сверху вниз, как у врача, который читает историю болезни.

— Кладите на свободную, — сказал он, указав на четвёртую лежанку.

Далан и Нур переложили Ирму. Она простонала, когда шинированная нога качнулась, но не проснулась — микродоза лозы, которую я дал ей утром для обезболивания, ещё действовала.

Моран подошёл, сел на табурет рядом с лежанкой и провёл ладонью над ногой в пяти сантиметрах от кожи. Я почувствовал слабый витальный импульс: он использовал свой второй Круг для диагностики. Потом он взялся за повязку и начал разматывать медленно, аккуратно, фиксируя каждый слой перед тем, как снять следующий.

Под повязкой открылась мазь. Моран наклонился ближе. Осмотрел пасту, посмотрел на шину. Проверил жгут выше перелома.

Минуту он молчал.

— Кто ставил?

— Я.

Моран поднял голову. Его серые глаза прошлись по мне сверху вниз, как минуту назад по ноге Ирмы. Я знал, что он видит: молодой, бледный, худой, одежда деревенская, первый Круг по витальному фону. Парень из глуши, который не должен уметь ставить шину так, как учат в Академии.

— Открытый перелом средней трети бедренной кости, — произнёс Моран ровно. — Косой, с фрагментацией. Ты оставил отломок на месте и не пытался вправлять. Почему?

— Нестерильные условия. Близость магистральных сосудов. Риск жировой эмболии при манипуляциях с фрагментами.

Я произнёс это прежде, чем успел подумать и только договорив, понял, что «жировая эмболия» — термин, которого в этом мире не существует, но Моран, похоже, уловил суть, а не слова.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул коротко, как кивают коллеге.

— Правильно. Я видел трёх деревенских лекарей, которые пытались вправлять в поле. Все три пациента умерли — один от кровопотери, двое от горячки на третий день.