Шрифт:
Чтоб превзойти других.
В ответ – скупая похвала,
Но глаз наметан мой:
Из хмурых взглядов извлекла
Я смысл совсем иной.
И пусть он на расправу скор,
Поток обидных слов
Течет – я знаю – не в укор:
Он ласков, пусть суров.
«Вот книга славная – прочти,
Возьми цветок, он твой».
И ропот Зависти почти
Мне в Радость в миг такой.
Да, без усердия – ни дня,
И труд пошел мне впрок:
Я стала первой – и меня
Лавровый ждет венок.
И пред наставником склонясь
В минуту торжества,
Я ощутила: нашу связь
Не претворить в слова.
Тщеславия слепящий свет
Мне осенил чело,
А сердце вскрикнуло в ответ
И кровью изошло.
Да, час триумфа роковой
Мне застила беда:
Мне завтра за море, домой,
Навеки. Навсегда.
Чуть позже в комнате его
Вдвоем сидели мы,
И я сказала: без него
Мне жить в юдоли тьмы.
Молчал он, крик души тая,
Ведь горек наш удел,
От горя разрыдалась я,
А он лишь побледнел.
Его зовут. «Ступай же!» Но —
Объятий крепких плен,
«Ну почему нам суждено
С тобой расстаться, Джен?
Ты прочь, моя душа, уйдешь,
Мне ж думать вновь и вновь:
Ну где еще ты обретешь
Столь крепкую любовь?
Мое приемное дитя
Храни, Господь, лелей,
Когда ярятся, вдаль летя,
Ветра во тьме морей!
Зовут опять… Ко мне на грудь
Склонись – и в путь, о Джен!
Да, мир жесток, но не забудь:
Твой дом – меж этих стен!»
Прочитав стихотворение, я принялся делать на полях незначительные карандашные пометки, думая тем временем совершенно о другом – о том, что героиня этой истории сидит сейчас рядом, не дитя-ученица, но девятнадцатилетняя девушка, что она может стать моей, как этого жаждет мое сердце, что теперь я избавился от проклятой Нищеты и что ни Зависть, ни Ревность не вторгаются в наше тихое свидание. Я чувствовал, что ледяной панцирь учителя уже готов растаять, хочу я этого или нет; нет больше надобности взирать сурово на ученицу и непрестанно хмурить брови, вызывая строгую морщинку над переносицей, – теперь можно позволить выплеснуться своим чувствам и искать, требовать, вымаливать ответных.
Размышляя таким образом, я пришел к выводу, что даже трава на Ермоне[226] никогда не пила на заре более свежей и благодатной росы, чем то блаженство, каким упивался я в этот час.
Фрэнсис поднялась с некоторой обеспокоенностью и, пройдя передо мною, помешала в камине, который в этом вовсе не нуждался, затем стала переставлять разные маленькие безделушки на каминной полке – легкая, стройная и грациозная, в чуть колышущемся и шелестящем всего в ярде от меня платье.
Случается, в нас возникают такие порывы, которые мы не в силах укротить, которые настигают, точно тигр в прыжке, и подчиняют нас себе. Не так уж часто подобные порывы бывают скверными, и Рассудок довольно скоро убеждается в благоразумности поступка, на который толкнул нас Порыв, и тем самым оправдывает собственную пассивность. Трудно передать, как это произошло, – я вовсе не намерен был этого делать, – но в следующий миг Фрэнсис уже сидела у меня на коленях: внезапно и решительно я усадил ее и теперь цепко удерживал.
– Monsieur! – воскликнула Фрэнсис и затихла, более ни слова не сорвалось с ее губ.
В первое мгновение она, казалось, была крайне поражена случившимся, однако очень быстро изумление это рассеялось; ни страха, ни негодования в ней не было: в сущности, она всего лишь сидела чуть ближе обычного к человеку, которого она бесконечно уважала и которому привыкла доверять; девственное смущение могло бы побудить ее на борьбу, но чувство достоинства предотвратило бесполезное сопротивление.
– Фрэнсис, насколько хорошо вы ко мне относитесь? – вопросил я.