Итак, я вошел, пожелал Фрэнсис доброго вечера и сел. Возможно, с того стула, который я себе выбрал, она только недавно поднялась – стоял он возле маленького столика, где лежали бумаги и раскрытая книга. Трудно сказать, узнала ли меня Фрэнсис в первый момент, во всяком случае, теперь-то уж узнала точно – поздоровалась она со мною мягко и почтительно.

Она не выказала ни малейшего удивления, я же был, как всегда, хладнокровен. Мы встретились так, как всегда встречались прежде – как учитель и ученица, не более того. Я принялся перебирать бумаги; Фрэнсис – внимательная и услужливая хозяйка – принесла из соседней комнатки свечи, зажгла и установила поближе ко мне; затем она задернула штору на окне и, добавив немного дров в камин, и без того яркий, подставила к столику второй стул и села справа от меня.

Первый листок в стопке содержал перевод некоего очень мрачного французского автора на английский, вторым был листок со стихами, за который я тут же и взялся. Фрэнсис чуть приподнялась, порываясь забрать у меня захваченную добычу и говоря, что ничего интересного там нет – так, мол, черновик стишков. Я оказал решительное сопротивление, перед которым, я был уверен, она отступит; однако вопреки ожиданиям пальцы ее цепко ухватились за листок, и я едва его не лишился. Но стоило мне только коснуться ее пальцев, как Фрэнсис отпустила листок и отдернула руку, моя же рука охотно последовала бы за ее, однако я сдержал этот порыв.

На первой страничке моего трофея были строки, которые мне довелось уже услышать из-за двери; продолжение являло собою не то, что почерпнул автор из собственной жизни, но что родилось в его воображении, отчасти навеянное пережитым.

Когда терзал меня недуг,

Он злился, не таясь,

Ведь он над ученицей вдруг

Свою утратил власть.

Но вот, поняв, в какой раздор

Пришли мой дух и плоть,

Он произнес, потупив взор:

«Спаси ее, Господь!»

Его рука в мою легла,

И был то дивный сон,

А я ответить не могла,

Хоть знала – рядом он.

Но, жизнь во мне затеплив вновь,

От гибели храня,

В тот миг Надежда и Любовь

Пришли целить меня.

Он вышел, и моя душа

Пошла за ним вослед,

К выздоровлению спеша,

Безмолвный дав обет.

Когда же я вернулась в класс,

Где долго не была,

Сверкнула радость – пусть хоть раз!

С сурового чела.

Последний кончился урок,

Свободы миг настал,

Он, как всегда, к другим был строг,

Мне ж ласково сказал:

«Джен, наконец-то позади

Учебы длинный день,

Из школы прочь! Поди, поди!

Ведь ты бледна, как тень.

В саду прохлада, под кустом

Удобная скамья,

Передохни там, а потом

Тебя окликну я».

Тот полдень, дивный для души,

На пользу мне пошел,

Я провела его в тиши,

Средь птиц, цветов и пчел.

Но вот наставник из окна

Меня окликнул: «Джен!»

Вернулась я, оживлена,

Под сень знакомых стен.

По коридору он шагал,

Но лишь я подошла,

Исчез свирепый рта оскал,

Немой укор с чела.

«Да, бледности уж прежней нет,

Что ж, Джен, я рад вдвойне».

Я улыбнулась – и в ответ

Он улыбнулся мне.

Ушел бесследно мой недуг,

Опять меж школьных стен

Всем прочим праздность сходит с рук,

Всем прочим – но не Джен.

Мне – самый сложный перевод

И самый длинный стих,

Тружусь я ночи напролет,

<