Проговорил я это достаточно резко и сердито, и Хансден, выразительно взглянув на меня, рассмеялся.

– Бедняга! – простонал он. – Он не пообедал, а? Что такое? Надо думать, начальство не отпустило его домой. Уж не приказал ли вам Кримсворт немного попоститься в виде наказания, Уильям?

– Нет, мистер Хансден.

К счастью, в эту тягостную минуту внесли ужин, и я тут же набросился на хлеб с маслом и холодную говядину. Опорожнив тарелку, я подобрел настолько, что пригласил мистера Хансдена: дескать, чем сидеть и смотреть, лучше подсесть к столу и присоединиться к трапезе, если, конечно, он этого желает.

– Нет, есть мне не хочется, – ответил он; затем, энергично дернув за шнурок звонка, вызвал служанку и потребовал гренков в вине. – И еще угля, – добавил он, – чтобы, пока я здесь сижу, у мистера Кримсворта был хороший огонь.

И, отдав эти распоряжения, он протащил кресло вдоль стола, чтобы сесть напротив меня.

– Итак, – заговорил он, – вы, надо полагать, остались без работы?

– Да, – ответил я; и, не желая показать, что мне это только на руку, я решил сделать вид, будто весьма удручен тем, как все сложилось. – Да, премного вам благодарен: я уволен. Кримсворт меня выставил – и причиной было ваше поведение в городском собрании, как я понимаю.

– Да что вы! Он сослался на это? Значит, видел, как я подбивал ребят, да? И что он сказал о своем друге Хансдене? Что-нибудь очень лестное?

– Он назвал вас предателем и негодяем.

– Ну, плохо он меня знает! Я человек осторожный и сразу не раскрываюсь; но он еще найдет во мне положительные качества – превосходнейшие качества! Хансдены испокон веков не имели себе равных по части выслеживания подлецов; отъявленный плут и негодяй – их непременная жертва; они не выпускают его из виду, где бы ни встретили; сейчас вот вы изволили употребить выражение «вмешиваться в чужие дела» – так оно означает едва ли не основное свойство нашей фамилии; оно передавалось из поколения в поколение. У нас прекрасный нюх на зло – подлеца чуем за милю; мы рождены для преобразований, для радикальных преобразований мира, и для меня невыносимо было жить в одном городе с Кримсвортом, еженедельно с ним общаться и видеть, как он обращается с вами (до кого мне, собственно, особого дела нет; я только имею в виду ту жестокую несправедливость, с которой он попирал ваше естественное право на равенство), – так вот, оказавшись в такой ситуации, я не мог не почувствовать, как во мне пробудился наш родовой ангел – или дьявол, если хотите. Я инстинктивно пошел против тирана и разбил вашу цепь.

Все это меня весьма заинтересовало, ибо, с одной стороны, раскрывало характер Хансдена, а с другой – проясняло мотивы его действий; я забыл даже поддержать разговор и сидел молча, взвешивая услышанное.

– Так вы благодарны мне? – спросил он вдруг.

В самом деле, я был ему благодарен, в тот момент я даже мог бы почувствовать к Хансдену симпатию, если б не заявление, что все сделанное им ко мне лично не относилось. Вообще, человек – существо упрямое; потому утвердительно ответить я не мог и вместо благодарности посоветовал, если он ожидает награды за свое поборничество, поискать ее в лучшем мире, когда ему не посчастливится найти ее в этом. В ответ Хансден назвал меня «бесчувственным бездельником-аристократом», на что я обвинил его в том, что он вырвал у меня изо рта кусок хлеба.

– У вас грязный хлеб, молодой человек! – вскричал Хансден. – Грязный и вредный. Ваш хлеб из рук тирана – я ведь говорил вам уже, что Кримсворт тиран. Тиран к своим рабочим, тиран к клеркам и когда-нибудь сделается тираном по отношению к своей жене.

– Ерунда какая! Хлеб есть хлеб, и жалованье есть жалованье. Я потерял его – причем с вашей помощью.

– В ваших словах есть смысл, однако, – ответил Хансден. – Должен сказать, я приятно удивлен этим столь дельным замечанием. Я уж было вообразил, исходя из прежних моих наблюдений, что восторг от вновь обретенной вольности на какое-то время лишит вас благоразумия и предусмотрительности. Теперь я о вас лучшего мнения: вы не забываете о насущном.

– «Не забываете о насущном»! Еще бы! Мне надо жить, и для этого я должен иметь то, что вы называете «насущным», которое я могу лишь заработать. Повторяю: вы лишили меня работы.

– И что вы намерены предпринять? – невозмутимо продолжал Хансден. – У вас влиятельные родственники; надо полагать, они скоро приищут вам другое место.

– Влиятельные родственники? Кто? Хотел бы я знать, кого вы имеете в виду!

– Сикомбов.

– Вздор! Я порвал с ними.

Хансден глянул на меня с недоверием.

– Да, – подтвердил я. – Да, и это бесповоротно.

– Вернее сказать, они порвали с вами, Уильям?

– Это уж как изволите. Они предложили мне свое покровительство при условии, что я поступлю в духовное звание; я отверг и такое соглашение, и их деньги; я расстался с моими суровыми дядюшками и счел за лучшее кинуться к старшему брату, из чьих любящих объятий я теперь вырван бессердечным вмешательством постороннего – вас, иначе говоря.

Сказав это, я не мог сдержать улыбку; такое же едва заметное выражение появилось и на губах у Хансдена.

– О, понимаю! – сказал он и, заглянув мне в глаза, казалось, проник прямо в душу. Минуту-две он сидел, подперев рукой подбородок, усердно вчитываясь в выражение моего лица, затем спросил: – Вам, серьезно, нечего ждать от Сикомбов?

– Только отвержения и презрения. Почему вы переспросили? Да разве могут они допустить, чтобы руки, перепачканные конторскими чернилами, в жире от фабричной шерсти, когда-нибудь соприкоснулись с их аристократическими дланями?

– Без сомнения, допустить такое трудно; но тем не менее вы истинный Сикомб и в наружности, и в речах, и, можно сказать, в поведении – неужели они отреклись бы от вас?