Подарки, гостинцы, дары. Какие праздничные слова… Какие праздничные заботы… Ленты, разноцветная оберточная бумага, цветы, открытки, поздравления… Новоселье, день рождения, Новый год, свадьба… И кажется в такие дни, что жизнь — это лучший подарок… нет, книга — это тоже лучший подарок… особенно хорошая… кстати, кто придумал, что книга — лучший подарок? немного нелепо, но как ободряюще сказано… нам бы таких побольше лозунгов… пригодилось бы для продвижения литературы… но все-таки жизнь — это главный подарок… и недаром рифмуются дар и подарок… и это дар — уметь дарить подарки, бегать по магазинам, прятать в недоступных углах, вручать с обязательной неловкостью, если не с трогательной неуклюжестью… и при этом, разумеется, довольно глупо улыбаться.

Я не знаю ни одной женщины, которая бы не любила подарки. Женщина, может быть, для того и существует, чтобы ей дарить подарки. По тому, как она шуршит оберточной бумагой, как заглядывает туда, в содержимое, все видно. Она вас любит.

Или — эта холодность глаз, отстраненность, вялое развязывание узелков длинными равнодушными пальцами. Бог с ней — да она просто не умеет любить. Бегите от таких прочь.

С мужчинами по-другому. Есть порода мужчин, которые не любят получать подарки, это их подавляет, смущает, лишает самостоятельности.

В предпраздничной очереди в кассу я слышу, как мужчина говорит своей спутнице:

— Подарки я не люблю.

Оглядываюсь. Внешность у него неподарочная. Подарки связывают нас с детством. Значит, с детством что-то у него не в порядке.

Рано утром первого января, когда родители еще спали, я залезал под елку. Дед Мороз с лицом кучера был окружен подарками. Я знал с раннего детства, что подарки делятся на два вида. Есть подарок-мечта, о котором не смеешь даже думать, а если и думаешь, то только перед сном. Например, железная дорога с большим количеством вагонов, мостов и рельсов.

Такие подарки обеспечивают везение во взрослой жизни, они всю жизнь переворачивают и направляют в правильную сторону. А тут мама тихо подойдет к тебе сзади, и ты даже не заметишь, как она подойдет, ты весь в подарке, и погладит по голове. Вот это момент полного счастья.

А есть подарки «отвяжись от меня». Они покупаются на скорую руку, по необходимости, и от них исходит странная энергия, они пахнут вареными макаронами. Ну, какая-нибудь игра с фишками или «ненастоящая» пожарная машина с лестницей на шнурках. Сидишь перед таким подарком, и становится жаль и себя, и родителей. Вида не подаешь, радуешься натужно, обнимаешь маму, а сам думаешь:

— Зачем вы так? Я же все понимаю.

На Западе любят моего однофамильца Венедикта Ерофеева, автора самиздательского бестселлера 70-х годов «Москва — Петушки». Я тоже его по-своему люблю, но чем дальше, тем меньше. Венедикт изобразил в романе парадоксальную ситуацию предельной трезвости, если не сказать просветленности пьяного человека и пьяной тупости трезвых в тех советских условиях, когда такая парадоксальность была на грани издевательского диссидентского эпатажа. Социальный эскапизм алкоголика был несомненным вызовом.

С тех пор прошло время, которое по скорости перемен не знает себе равного в истории России. Алкогольные ценности Венедикта из самиздатовской бомбы превратились в тормоз. Страна не нашла в себе сил для реальных реформ, поскольку те самые народные ценности, воспетые Венедиктом, оказались направленными против основ нормальной цивилизации. Лень, снисходительность к воровству, пофигизм, презрение к труду, подозрительность, блудливость, хитрость и приблатненность, свойственная песням еще одного кумира тех лет, Владимира Высоцкого, — все то, что способствовало психологическому и материальному выживанию человека в условиях русского тоталитаризма, вошло в состав крови нации и стало контрпродуктивно по своей сущности.

Сегодня в России основная борьба идет не между левыми и правыми, демократами и коммунистами, молодыми и старыми, западниками и славянофилами, а между продуктивными и контрпродуктивными элементами общества. Самые простые положительные желания — жить лучше, зарабатывать больше денег, создавать здоровую семью — в России до сих пор для значительной части населения кажутся непонятными. Напротив, культивируются разрушительные ценности. Они привлекательны для молодых своей крутизной, нарушением всех запретов, игрой со смертью и, наконец, нежеланием думать как высшим достижением философии. Быть наркоманом — это доблесть. Неопределенность воспринимается как единственная форма завершенности, нежелание сделать выбор — как состояние, органичное жизни, подвешенность всех решений — как полет. В более старшем поколении контрпродуктивность выражается, прежде всего, в паразитических настроениях. Все это — результаты генетических фрустраций.

Ни власть, ни интеллигенция этой проблемы не видят и, следовательно, ее не решают. Неудивительно: они сами по большей части контрпродуктивны. Власть в России исторически склонна к насилию. Интеллигенция исторически кончилась, хотя это ей пока неизвестно. Эта была специальная русская секта, которая занималась тем, что хотела народу счастья. Теперь непонятно, что такое счастье и что такое народ. Все запущено до беспредела.

Выживание России идет исключительно за счет слабого импульса общенациональной жизни, равнодушия, российского долготерпения. Именно этот фактор оказывается ныне решающим для того, чтобы Россия немедленно не развалилась. Ни колониальная война в Чечне, ни отсутствие современной индустрии Россию не развалят. Вялость жизни — союзник целостности России — и представляет собой неустойчивый баланс продуктивных и контрпродуктивных сил. Он парадоксальным образом спасителен для страны. Чтобы развалиться, нужна энергия хотя бы распада и самораспада. В России ее пока не достаточно.