Он протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа была горячей, влажной от слез и пота. Она не вздрогнула, лишь сжала губы так сильно, что они побелели. В этом жесте было больше вызова, чем во всех армиях, которые он сокрушил.

— Ты ненавидишь меня, — это был не вопрос, а констатация факта. Его голос звучал хрипло, измененный наркотиком и страстью.

— Моя ненависть — это единственное, что ты не сможешь у меня отнять, о Повелитель Крови, — ответила она на безупречном тамильском, и ее голос не дрогнул.

Раджендра усмехнулся. Эта ненависть была ему необходима. Она была живее, честнее, чем льстивые речи его министров, чем покорность его наложниц. Он схватил ее за плечи и потянул к себе, погружаясь в аромат ее волос, в запах страха и непокорства.

За окном, в умирающем городе, рушились стены древних храмов, и огонь пожирал последние остатки величия империи Шайлендров. Но здесь, в полумраке гарема, в объятиях женщины, которая желала ему смерти, великий завоеватель искал не победы, а забвения. В этот час, пропитанный афионом и пороком, он был не императором мира, а лишь еще одной жертвой его низменных, темных страстей, горящих ярче, чем пожары Шривиджайпуры.

Дни слились с ночами в душном, пропитанном сладким дымом мареве. Для Повелителя Мира время потеряло смысл: солнце вставало лишь для того, чтобы осветить новые руины, а луна — чтобы посеребрить кровь на клинках его гвардейцев.

Раджендра шел по улицам Шривиджайпуры, окруженный плотным кольцом велаккарар — своих личных телохранителей, чьи обнаженные торсы блестели от масла и пота, а в руках сжимались тяжелые, изогнутые мечи-арувалы. Император брел сквозь поверженный город словно призрак.

Воздух был густым от пепла и запаха смерти. В придорожной пыли гнили раздутые трупы боевых слонов и людей, над которыми уже роились тучи жирных зеленых мух. Где-то в стороне выли женщины — долгий, монотонный звук разорванного горя. Мимо гнали колонну выживших: их шеи были скованы деревянными колодками, а спины исполосованы плетьми надсмотрщиков. Грабеж уже вошел в методичную фазу. Пьяные от крови и легкой наживы чоланские воины деловито сдирали золотую обшивку со статуй бодхисаттв и грузили тюки с пряностями, шелком и фарфором на тяжело осевшие в воду галеры.

Император скользил по этому царству распада пустым, равнодушным взглядом. Вкус абсолютной победы оказался пресным, как колодезная вода, а дурман афиона и жадные ласки чужих принцесс принесли лишь мимолетное забвение, оставив после себя сосущую пустоту в груди. Он завоевал всё. Больше некуда было идти.

Вдруг его взгляд, скользивший по разграбленной храмовой площади, зацепился за тусклый блеск металла.

Двое пехотинцев-мараваров, пыхтя от натуги, тащили тяжелую, около двух локтей в поперечнике, бронзовую плиту. Это не была обычная чеканка. Вещь была выполнена в сложной технике местных мастеров: темная, патинированная бронза, густо инкрустированная серебром и прожилками красного золота.

— Стоять, — негромко бросил Раджендра.

Этого было достаточно. Гвардейцы мгновенно преградили пехотинцам путь. Те, побледнев под слоем копоти, рухнули на колени, едва не уронив свою ношу в грязь.

Раджендра подошел ближе и носком расшитого сандалия перевернул плиту лицевой стороной вверх. Его глаза сузились. Это была не религиозная мандала и не панегирик предкам, как он подумал вначале. Это была карта. Карта Ратнакары — Великого Океана, который он только что превратил во внутреннее озеро своей империи.

Тончайшие серебряные нити очерчивали знакомые берега: изгиб родного Чоламандалама, каплевидный остров Ланка, изрезанные бухты Суварнадвипы. Но с картой было что-то не так. Пропорции казались искаженными, а на юге, там, где океан должен был растворяться в бесконечной, безлюдной синеве, бронза была изрыта странными, пугающими водоворотами и барельефами мертвых городов.

— Где вы это взяли, псы? — голос Императора был тих, но от него веяло холодом обнаженного клинка.

— Н-на окраине, о Светозарный! — заикаясь, выдавил один из мараваров, не смея поднять глаз от земли. — В доме за старым рынком пряностей… Там не было золота, господин, только старые свитки и вот эта медь…

— Несите обратно. Показывайте дорогу.

Дом находился на окраине столицы, там, где каменные мостовые сменялись утоптанной землей. Некогда изящная усадьба с резными колоннами из тикового дерева теперь зияла выбитыми дверями. Внутренний двор, где когда-то журчал фонтан, был истоптан сапогами мародеров. Дом явно принадлежал аристократу, но аристократу разорившемуся — еще до прихода армии Чола здесь царил налет благородного увядания.

Хозяин ждал их внутри. Это был старик с кожей, похожей на пергамент, и седой бородой. Его одежды из выцветшего шелка были изорваны, на скуле наливался багровый кровоподтек. Увидев входящего Императора в окружении свиты, старик покорно опустился на колени и коснулся лбом разбитых мраморных плит пола.