К этому времени Сидоров уже был женат, и Егор Нилыч, по достоинству оценив осиновую цепь, составил ему протекцию по части художественного промысла. «Главное, Пендрик, руку набить. — говорил он. — Жизнь — штука сложная. Не набьешь себе руку — она тебе набьет морду». Егор Нилыч был философ с большим жизненным опытом.

Разлад с Нюрой автоматически лишил Сидорова покровительства тестя, в «Теремке» с ним церемониться перестали. Когда он запорол очередную партию ложек, дали для исправления положения день и пригрозили выгнать взашей, если он не выдаст высококачественный продукт.

Сидоров закусил удила и прыгнул выше головы: ложки вышли на славу, хоть на выставку в Америку посылай. Вечером, смахнув последние стружки, он выстроил их вдоль стены и залюбовался. Приятно было глядеть на деяние рук своих.

Бог знает, сколько просидел он в безмятежном созерцании. Но когда часы с кукушкой, подаренные тещей в прошлом году, прокуковали одиннадцать, он, как наяву, увидел написанные огненной древнеславянской вязью слова психа-царевича: «Жди меня через три дня и три ночи». Как раз заканчивались третьи сутки после знакомства с Иваном.

Сидоров засуетился. Побежал за иглой к Купоросову, но тот, как уехал на север, больше дома не появлялся — вероятно, загремел на пятнадцать суток. Решил позвать на помощь Вольтерянца, но остановился на полпути — вспомнил про Аллочку. Собрался звонить в милицию, но одернул себя: «Куда, дурак?! А если не придет?! Ждать надо!..» И стал ждать.

Все произошло весьма буднично. Когда кукушка прокричала полночь, между дверью и косяком просунулся кончик меча-кладенца. Новенький, накануне врезанный замок крякнул, что-то в нем лопнуло, и в квартиру вступил псих-царевич Иван. Выглядел он прескверно: глаза слезились, нос распух от насморка. Спрятав меч в ножны, царевич опустился в кресло и зачихал. Пока он прочищал нос, Сидоров собрался духом.

— Ну что, исполнил службу? — спросил он, отодвигаясь подальше в опасении заразиться гриппом.

— Ясное дело! — отвечал Иван, доставая из-за пазухи линялую скатерть. — А ну, скатерка, накорми нас, напои по-царски! А-ап-чхи!..

Вмиг возникли на скатерти караваи черного хлеба, чугун со щами, другой чугун, поменьше, с гречневой кашей, жбанчик глиняный и пара чарок тонкой работы.

«Самобранка! Настоящая! — полыхнуло в мозгу Сидорова, но тут же заюлил червь сомнения. — Цирк. Кио. А вдруг, — подумалось наперекор червю, — наука уже дошла до этакого? Кибернетическое чудо! Опытный образец! Чего не бывает?!» Убежденный был Сидоров материалист. Может быть, поэтому, посмотрев на появившиеся яства, он сказал пренебрежительно:

— И это все?

— Все. Самое царское угощение. Язык откусишь!

Сидоров понюхал щи и аж закачался — божественный запах исходил из чугуна. Дальше он действовал на автопилоте — в мгновение придвинул стул, выбрал ложку собственного изготовления и, не отрываясь, выхлебал чугун до дна. Он собирался приступить к каше, когда сопение Ивана вернуло его к суровой реальности.

Иван спал, по-детски неловко свесив голову набок. Нелегко далась ему самобранка.

«Откуда у него скатерть эта?
– спросил себя Сидоров. — Из кагэбэшного НИИ, что на космонавтов работает? Господи, какой же всюду бардак! Кто дал ему допуск в этот НИИ?! Вот и свихнулся человек... Неудивительно: любой свихнется от таких возможностей!»

Размышляя, Сидоров опрокинул чарку, закусил кашей и... подавился. Выходило: это он толкнул невменяемого Ивана на кражу сверхсекретного государственного имущества с несомненным оборонным значением. Да-а...

Чистосердечное признание его не прельщало. Как говаривал Егор Нилыч, неблагодарная вещь доказывать, что ты не кэмел.

— Вань, а Вань... — Сидоров осторожно тронул психа-царевича за плечо.

Иван открыт мутные от жара глаза, сказал тихо, но внятно:

— Кошей... Кощей Бессмертный здесь...

— Что ты, бог с тобой! Какой Кощей?! — почуяв неладное, зачастил Сидоров. — Помер давно Кощей, в двадцатом веке живем!

— Кощей, погань нечистая! Удавлю тебя, в прах развею! — продолжал бредить Иван.

Безумно вперив взгляд в одну точку, он поднялся, медленно, как бы сомневаясь, взялся за меч и вдруг с диким криком, от которого, как домино, посыпались приставленные к стене ложки, бросился на воображаемого противника. Сидоров забился в угол и прикрылся газетой.

Иван смерчем пронесся по комнате — походя разворотил кресло, срубил люстру, превратил в капусту ковер — и орал неистово:

— Так тебе, гадина бессмертная! Так! Вот я тебе голову снесу!

И ударил мечом по тульскому самовару, который мирно покоился на серванте.

— Вот я твои косточки потопчу! — кричал он и тут же демонстрировал единство слова и дела, танцуя канкан на ложках. Ложки с хрустом превращались в щепки.

Сидоров, каждый миг ожидая удара, дрожал под газетой мелкой дрожь. Прощаясь с жизнью, он не сразу услышал наступившую тишину. А когда выглянул, его осторожному глазу открылась картина полного разора. Иван стоял на развалинах гардероба и непонимающе смотрел по сторонам.