Частое пребывание на постельном режиме располагало к размышлениям и деланию разных изобретений. Одно из них — баржу, плывущую против течения за счет силы самого течения, — юный Сидоров даже пытался реализовать на практике, но ничего не вышло — во-первых, из-за отсутствия материалов для постройки баржи, во-вторых, из-за отсутствия поблизости быстротекущей реки. Когда же он написал письмо в Академию наук с просьбой прислать денег на постройку баржи где-нибудь в низовьях Терека, чтобы подняться против течения в верховья, ему пришел ответ, в котором почему-то упоминался вечный двигатель. Сидоров обиделся, написал в Академию еще одно письмо, где сравнил себя сразу с Ползуновым, Можайским и братьями Черепановыми и в знак протеста объявил о своем отказе от научно-технического творчества.

Переживания, вызванные непризнанием со стороны научной общественности, привели к тому, что он обратился к искусствам. Перепробовав поочередно рисование акварелью, лепку из пластилина и резьбу по дереву (например, он вырезал гигантскую цепь из цельного осинового ствола), Сидоров остановился на поэзии, справедливо сочтя ее наименее энергозатратным видом творческого труда. Вирши в хронологическом порядке записывались в толстую коленкоровую тетрадь. Позже тетрадь съели мыши, но один стих, сочиненный к юбилею учительницы физкультуры Людмилы Тимофеевны, чудом остался недоеденным. Вот он:

(Людмила Тимофеевна была хромонога и ходила с палочкой.)

Пик поэтических занятий совпал с получением аттестата зрелости. Созрев, Сидоров ни минуты не сомневался, кем быть, — разумеется, поэтом. Издательство, куда он отослал пухлую рукопись, печатать ее не спешило, но Сидоров, к несчастью литконсультантов, уже был закален предыдущими неудачами и в уныние не впал. Желая быть поближе к литературе, он устроился курьером в областную газету и принялся терроризировать своими произведениями толстые журналы.

В свободное от курьерских обязанностей время Сидоров читал свои стихи редакционной машинистке Аллочке Клюквиной. Она кротко слушала, и потому нет ничего удивительного в том, что Сидоров полюбил ее всей душой. Она же его полюбить не успела, потому что вернулся из армии сосед Сидорова по дому Жорка Вольтерянц. Сидоров сдуру познакомил его с Аллочкой, и через два месяца Жорка вероломно на ней женился. Сам Сидоров не служил из-за плоскостопия.

В Литинститут Сидорова не приняли, зато с пятой попытки он пробился на филфак педагогического. Студентом он продолжал заниматься изящной словесностью День получения диплома о высшем образовании ознаменовался акростихом:

«Солнцем беспечным» был, естественно, сам Сидоров. «Любимой» — неверная Аллочка, которую, поддерживая огонь поэтического вдохновения, он продолжал любить трепетно и нежно.

Жуткие мытарства ждали Сидорова после окончания института. Старания маменьки пошли прахом: уберечь сына от распределения не удалось, и он поехал учительствовать в сельскую глубинку.

Сеятель разумного, доброго, вечного получился из Сидорова неважный. Перед детьми он тушевался, объяснял невнятно, а когда хотел прикрикнуть, срывался на ультразвук. Дети наградили его обидной кличкой Нибениме. Самые примерные ученики, отсидев урок Александра Филиппыча, вдруг будто срывались с цепи и совершали нехорошие поступки. Дохлая мышь, привязанная за хвост к классному журналу, или корабельный гвоздь в стуле — мелочи в сравнении с тем, что пережил Сидоров.

Закатный день педагогической деятельное Александра Филиппыча начался с того, что он приятно поразился отсутствию на уроке близнецов Кряковых. А близнецы, пока он бормотал про сложносоставное предложение, разбирали пролет лестницы, ведущей на первый этаж. Завершив работу, они бросили в класс дымовую шашку, изготовленную из старой кинопленки с секретными добавками, и спрятались за дверью. Расталкивая детей, Александр Филиппин побежал спасаться, в дыму не замелил, что ступеньки исчезли, и рухнул вниз. Он опустился аккурат на металлический наконечник школьного знамени, хранившегося под лестницей. С тех пор правая ягодица Сидорова хранит немыслимую отметину.

Но нет худа без добра. Директор школы, сжалившись над ним и учениками, выправил бумажку, удостоверяющего отработку положенного по распределению срока, и в тот же вечер перебинтованный школьной фельдшерицей Сидоров отбыл восвояси.

Вернувшись к пенатам, он устроился корректором в газету «Путь труда», где угнездившийся в нем вирус невезения окончательно разгулялся. Какие только ошибки не проникали в печать по сидоровскому недогляду! Маркса он превратил в Мракса, а в фамилии городского головы Баобабова допустил совершенно уж неприличную опечатку. Когда же в газету благодаря шкодливой корректорской правке попало категоричное утверждение «Борьба социализма с коммунизмом завершится неминуемым крахом последнего», редактор очистил место корректора по собственному желанию Сидорова, что самому редактору не помогло — на следующий день бюро горкома очистило от редактора редакторский кабинет.