Расплодившаяся рыба жирела на кухонных остатках, подплывала к будущим вестам, смотрела удивленно круглыми неподвижными глазами, а они хохотали и брызгались водой на нее и друг на друга. А потом лежали на берегу среди наскоро почищенных горшков, сушили волосы, чтобы младшие капены не заподозрили в лени и праздности и не послали бы других вест чистить посуду.

Досада рассказывала много историй, у них в Глубоком жили самые лучшие сказительницы, баек там сохранилось меряно-немеряно. Про чудо-юду рыбу Кит. Про дальние урочища, где встречали людей с песьими головами, не знающих ни Велеса, ни Мокошь, ни даже Вышеня. Про темные озера, по берегам которых ночами пляшут утонувшие в них девки, а если за их песнями пойти, уведут за собой на дно.

Глаза Досады блестели, сказ всегда лился, обволакивая, затягивая в историю. Словно горло у подруги смазано медом — так сладко и волнующе ее было слушать.

А теперь ее нет. Совсем. Нигде.

Колючая травинка неприятно щекотала ногу, там, где рубаха-черница завернулась, обнажая лодыжку, но Крада даже двинуться не могла. Ее скрутило таким отчаяньем, что хотелось выть, да горло перехватило.

Нельзя убиваться по весте, взошедшей на жертвенный огонь. В такой требе — чистая радость и высокая честь. Так сказал Ахаир, левая рука капена, а он каждый день поднимается в требище. Приняла божественный огонь, сгибла в нем, да радуйся.

Он отчитывал Краду сегодня утром, а взгляд старшего капена, который лично с верхнего яруса спустился на шум, был обжигающе холодным.

Досада всегда улыбалась. Крада уверена: она и на требу взошла со светлым умиротворением. И когда взметнулся жертвенный огонь, он не стер улыбку с лица подруги. Два дня назад принесла свою жертву Досада, но узнала Крада только сегодня утром. Это должно было случиться, но ведь не так быстро, не сейчас. Не укладывалось в голове, которую тут же ошпарило хлынувшей в нее кровью. Бурлящей, горячей, перекрывающей возможность что-либо соображать.

— Ты больно гневливая, — часто говорил ее любимый, до срока почивший батюшка. — И шальная. Это всему мешает.

И, да, она устроила прямо в чертогах Капи невиданную в ее стенах истерику.

Краду, красную и потную, вынесли на руках из храма два дюжих молодца. Кажется, она царапалась и кусалась, поэтому ее просто спустили с высокой лестницы кубарем. «Извини», — шепнул один из них напоследок, и голос показался знакомым — еще срывающийся, мальчишеский.

— Охолонись, — сказал Ахаир, глядя презрительно на распластавшееся у подножья лестницы несчастное Крадино тело. — Через три дня приходи, тогда и поговорим.

«Не начавши — думай», — у отца таких приговорок на каждый день водилось немеряно. И все правильные, только вспоминала Крада отцовскую мудрость всегда «задним числом». Покойный батюшка занимался ведовством в ратайской Заставе при Капи. И дочку пытался приспособить к этому делу. Но даже знахарки из Крады не вышло: больно гневливая, да шальная. Когда видела зияющие раны, ошметки окровавленной плоти и кашу из раздробленных костей, первое, что ей хотелось — пойти и убить того, кто сотворил подобное с крепкими парнями, а вовсе не колдовать ночами, облегчая боль, зашивая раны и стягивая осколки. Гнев, поднимающийся к горлу и заливая красной пеленой глаза, не давал ей сосредоточиться, что являлось в знахарском деле необходимой основой. И вообще, как оказалось, во всем.

Она поднималась с равнодушного камня Капи под презрительными взглядами, путаясь в темной и просторной рубахе-чернице. Это одеяние будущей весты Крада надевала каждое утро, когда шла служить в Капь, а сейчас просто ненавидела. В голове билось только «Досады больше нет». Свет померк. С трудом различала слипшиеся в одно безликое пятно лица. Казалось, здесь собралась вся Капь, безмолвно провожая ее прочь от парадного двора, а потом — по мосту через пропасть.

Как вышла, не помнит, повалилась в чистом поле, скрывая за высокими травами свою вину, боль и обиду. Тело, пересчитавшее все ступени главного входа в Капь, ныло, Крада не видела, но чувствовала, как кожа наливается синеватыми огромными пятнами. Будущее темнело перед внутренним взором, становилось все туманнее и туманнее. В этом тумане Крада тяжело поднялась и побрела восвояси.

Лежь — не лежь, не поможет скулеж.

Дорога в родную Заставу удлинилась в несколько раз, любой бугорок стал неподъемным. И еще издалека показалось Краде: происходит нечто странное. Обычно с утра до вечера с ристалища доносились крики ратаев, звон мечей, шлепки тел о землю. Они заглушали все будничные звуки — пение птиц, скрип телег, перекрикивание соседей через огород. Сейчас же — ни крепкой брани, ни бряцанья стали, ничего не слышно с тренища.

На сторожевых воротах сидел взъерошенный Ярош. Конопушки на его щеках горели так ярко, словно он недавно попал под дождь из солнечных брызг. Паренек сосредоточенно, не отрывая взгляда, уставился на двух петухов, что, распушив перья, боком ходили вокруг друг друга, явно собираясь драться. Одного петуха Крада знала — это был соседский Куря, известный всей Заставе задира. Второй, незнакомый, явно не имел больших шансов против Кури.

— Ярош! — окликнула Крада паренька. — Чего так тихо?

Он с трудом оторвал взгляд от неизбежной битвы.

— А?!

— Куда делись ратаи?

— Что-то в дальнем лесу завелось, — пожал Ярош плечами. — Наверное, опасное, раз всю рать подняли. Я слышал только, что несколько человек из дальних селитьб пошли в чащобу, да не вернулись. А в нашем лесу вытьянка всю прошлую ночь выла, так на окраине окна полопались. Не слышала что ли?

Крада удивленно покачала головой. Сон у нее крепкий. Дальний лес на то и дальний, что идти до него долго. А вот вытьянка, ноющая кость, под боком — это плохо. Значит, кто-то, а может и сразу несколько человек до сих пор лежат неупокоенные, вот она и орет, пока не похоронят.