— О, смотрите-ка, Ольхович-смердюк вылез! Что, боярин, опять Ратибор тебя...

Он не успел договорить. Чернобородый воин шагнул вперёд и со всего маху врезал ему в живот. Парень сложился пополам, захрипев.

— Княжеский гонец!
– рявкнул рыжий.
– Кто ещё язык распустит?

Пьяницы шарахнулись назад, как испуганные псы. Но в их глазах читалась не просто боязнь - острое, жгучее любопытство.

Что за игра здесь шла? Почему княжеские люди защищают последнего Ольховича? И почему все вокруг смотрят на меня, будто я...

Мы подошли к высоким воротам, украшенным медными волчьими головами. Стражи в кольчугах и остроконечных шлемах молча расступились. Один даже кивнул мне - почтительно!

— Здесь я тебя оставлю, - вдруг сказала Велена. Её пальцы неожиданно сжали моё запястье с силой, от которой кости затрещали.
– Слушай внимательно, Мирослав. Князь дал тебе шанс, которого не давал никому. Не упусти его.

Она толкнула меня вперёд, на площадь. В последний момент её губы искривились в чём-то, что должно было быть улыбкой:

— И запомни - здесь ты либо станешь тем, кем должен быть... либо умрёшь. Третьего не дано.

Велена уже развернулась уходить, но вдруг резко остановилась. Её плечи напряглись под грубой тканью одежды. Медленно, с какой-то хищной грацией, она повернулась и сделала шаг назад ко мне.

Ветер трепал её косу, когда она молча достала из складок одежды грязноватый лоскут холста.

— Приложи к ране и затягивай потуже, — бросила она, сунув тряпицу мне в руки. Её пальцы на мгновение задержались на моих — холодные и шершавые, как старый пергамент. — Турнир ждать не будет.

Я сжал тряпку, чувствуя, как грубая ткань впитывает кровь, проступившую сквозь рубаху.

— Какой ещё турнир? — хрипло спросил я, но Велена уже отворачивалась.

— Тот, где ты либо вернёшь себе имя, либо лишишься головы, — бросила она через плечо. — Выбирай, Ольхович.

Её тень скользнула по пыльной площади, растворяясь в толпе. А я стоял, сжимая тряпицу, и чувствовал, как в висках стучит:

Турнир.

Шанс.

Смерть.

На площади уже собирался народ — крики, смех, звон монет. Где-то впереди ржали кони и звякало оружие.

Я прижал тряпицу к ране, стиснув зубы от жгучей боли. Холст мгновенно пропитался кровью, став липким и тяжелым. Пришлось рвать подол рубахи, чтобы затянуть повязку потуже — грубая ткань врезалась в тело, но кровь постепенно перестала сочиться.

Я одернул рубаху, глубоко вдохнул и сделал шаг вперёд — к своей судьбе.

Шаг к славе.

Или к гибели.

Турнирная поляна бурлила, словно растревоженный муравейник под сапогом.

Княжеские дружинники в звенящих кольчугах, отполированных до зеркального блеска, перебрасывались похабными шутками. Боярские сынки в расшитых золотом кафтанах похаживали с напускной важностью, бренча дорогими перстнями по эфесам мечей.

А я.

В рваной рубахе, подпоясанной грубой веревкой, с обрывками волчьей шкуры на плечах – жалкое подобие доспеха. Босые ноги вязли в грязи, оставшейся после утреннего дождя.

– Смотрите-ка, Ольхович-выродок соизволил явиться!

Голос – жирный, пропитанный спесью – раздался справа. Боярский отпрыск, пухлый, как тесто на опаре, с лицом, покрытым прыщами, тыкал в мою сторону коротким пальцем.

Злобный смех.

Плевок, с мерзким звуком шлёпнувшийся у моих ног, смешавшись с грязью.

– И на кой чёрт ты здесь, смердячий? – другой, постарше, с выбритым затылком и сальным взглядом, склонился в седле. – Турнир для воинов, а не для бродяг.

Я молчал.

Но пальцы уже сжимали рукоять меча.

Кровь в висках стучала.

"Ольховичи не бегут."

"Ольховичи бьются."

Внезапно толпа расступилась.

– Довольно!

Голос резанул воздух, как клинок.

Велена.

Она стояла впереди всех, прямая, как меч. В руках – кожаный доспех, простой, но крепкий.

– Одевайся, – бросила она мне. – Князь не любит, когда его подданные дерутся, как псы.

Её глаза метнули искры в сторону боярских сынков.

– Даже если они того заслуживают.

Толпа затихла.

Глашатай протрубил начало турнира, его голос раскатился над площадью:

— По воле князя да начинаются боевые потехи! Кто силу свою покажет — милость обретёт, кто струсит — позор навеки!