В учительской сплетничали о другой любви Фаддея Куприяновича — такой же «старорежимной», как и он. По переписке. Ведь он еженедельно, а то и чаще, ходил на почту за какой-то корреспонденцией до востребования, а на выходе сам опускал конверт в синий ящик. Один раз учительница русского и литературы столкнулась с ним прямо у этого ящика, но разглядеть адрес на конверте, как ни старалась, не успела. Фаддей Куприянович смутился, поначалу даже пытался сделать вид, что не признал коллегу. Точно любовь по переписке, решили в учительской.

Подойдя к обитой темно-вишневым дерматином двери, Роза и Ада услышали голоса. В квартире шла сдержанная перепалка: солировала Дора Михайловна, а Вейс отвечал отрывисто, будто порыкивал. Из института он уволился, потому что там совсем перестали платить, а в аудиториях отключили отопление: студенты сидели в куртках, в шарфах и дышали на кончики шариковых ручек, в которых замерзали чернила. Теперь Вейс работал у знакомого в фирме. Ада и Роза не очень понимали, чем он там занимается, да и он сам, кажется, не до конца понимал, но звучало солидно, и какие-никакие деньги в доме снова появились. Правда, Вейс теперь выпивал куда больше обычной стопки за ужином. Задерживался на работе, часто приходил ближе к ночи и навеселе, а мог и вовсе не прийти ночевать — мол, было позднее совещание, там и остался. Дора Михайловна первое время надеялась, что все само собой наладится, перемелется, как всегда бывало в их уютной добропорядочной жизни. А потом они начали ссориться.

Они старались не ругаться при дочерях, наивно полагая, что те ничего не замечают — даже когда они заставали Дору Михайловну подметающей в коридоре осколки посуды, а Вейсу ужин подавали в кабинет, точнее — ставили под запертую дверь, из-за которой не доносилось ни звука.

Ада погладила торчащий из дерматина выпуклый декоративный гвоздик. Она знала, что ждет их за дверью — мама с красными пятнами на лице и фальшивой улыбкой, хмурый папа, который тут же спрячется у себя. Когда Роза с Адой засядут за домашку, родители будут тихонько доругиваться, а потом, за ужином, который по правилам Доры Михайловны должен был проходить как полагается, за общим столом… лучше даже не думать о том, как тягостно будет за ужином, в напряженной тишине, словно пропитанной горючими парами. Одно слово — и все взорвется, полыхнет непоправимый скандал. Поэтому надо молчать, и смотреть в тарелку, и даже чай размешивать потише.

А раз родители опять поссорились, то не дадут ни копейки. Только сердиться будут, выяснять, на что и зачем, а потом скажут, что денег сейчас нет и нельзя так транжирить, они не богачи, в отличие от некоторых, и не могут позволить себе все на свете… Ада хлюпнула носом, сдерживая подступающие слезы, и посмотрела на Розу.

— В дегусташку? — предложила Роза.

Ада закивала с радостным облегчением и поспешно добавила:

— Но возьмем только чай. И даже без сахара! Будем экономить…

Роза недовольно прищелкнула языком.

Дегусташкой все звали большое кафе, расположенное через два двора от нашего. Полностью оно называлось «дегустационный зал» и представляло собой нечто среднее между рюмочной и столовой. Когда-то туда даже водили специальные экскурсии, чтобы знатоки и любители различных напитков оценили, как раскрывается букет крымских вин и армянских коньяков. С тех времен остались мраморные полы, ковровые дорожки, драцены и монстеры в кадках и даже маленький фонтанчик. При Розе и Аде экскурсий давно не было, а знатоки и любители собирались в нижнем зале, чтобы продегустировать пиво с чебуреками. Чебуреки, говорят, были восхитительны, но сестер интересовал верхний, кондитерский зал. Там подавали чай в белых надтреснутых чашках с надписью «Общепит» и дешевые, сладкие до приторности пирожные. Роза и Ада часто пересиживали родительские ссоры за столиком в углу, укрывшись за монстерой, листья которой были похожи на огромные ладони. Ада обычно заказывала и песочную полоску, и кольцо с орехами, и эклер, если карманных денег хватало. А Роза всегда брала чай и одно пирожное — песочную «корзинку». И долго ковыряла ее ложкой с боков, подбираясь к зеленоватой розочке из масляного крема.

Дорога в дегусташку шла мимо парикмахерской, и Ада любила заглядывать в ее высокие окна. Там всегда творилось удивительное: парикмахерши в белых халатах колдовали над укрытыми простынями тетеньками и изредка дяденьками, зажимали, смачивали, щелкали острыми ножницами, бестрепетно отрезая все лишнее и некрасивое. Со стен за ними одобрительно наблюдали черно-белые феи с модными прическами. Ада и сама давно мечтала о такой прическе, с упругой челкой или даже с «химией», но Дора Михайловна запрещала им обеим отрезать косы, говорила: «Пострижетесь — и будете как все». И пусть, Ада и хотела быть как все, модной, меняющейся, а вместо этого носила с первого класса гладкую белесую косу. У Розки волосы хотя бы вьются…

И тут Ада увидела в глубине зала, под низко надвинутым бело-зеленым колпаком сушуара, Аньку Лысову. Она, закинув ногу на ногу, с важным видом читала журнал. Ада ойкнула и прижалась к стене, чтобы Анька ее не заметила, а потом снова осторожно выглянула из-под карниза. Подошла Роза, тоже посмотрела в освещенное окно. Ада дернула ее за рукав, чтобы пригнулась:

— Там Анька!.. Не высовывайся ты, заметит!

Роза, не слушая, прильнула к стеклу. Анька ее не видела — она была слишком увлечена журналом. Роза вспомнила купюру, которую Анька сунула ей под нос, неодобрительное внимание со всех сторон, обжигающее чувство, что она одна против всех. И смех, и бледное от обиды лицо Ады, над которой тоже хихикали.

вдох

И как Ада плакала в туалете, причитая, что Анька не даст им теперь покоя. Запекло, заскреблось в груди, точно Роза проглотила тлеющий уголек…

выдох

Верхушка Анькиного сушуара заискрила. Ее соседка повела носом, словно учуяв неприятный запах. Потом и Анька скривилась, отложила журнал… и вдруг гримаса недовольства на ее лице сменилась гримасой боли. Сушуар задымился и как будто кивнул, опускаясь еще ниже. Анька попыталась высвободить голову, завертелась, а потом отчаянно зашлепала по огромному колпаку ладонями. От них оставались вмятины — раскаленный пластмассовый шлем, обхвативший ее голову, начал плавиться и размягчаться. Вокруг забегали тетеньки в белых халатах, они суетились, кричали, выдергивали все сушуары из розеток. Одна тетенька схватила Аньку за плечи и отпрянула, странно дернувшись — похоже, ее ударило током. Анькино лицо превратилось в один сплошной рот, орущую дыру, и Аде почудилось, что ее дикий визг слышно даже на улице…