Шрифт:
Похвалив жеребца за хороший бег, Нонна Павловна между прочим спросила:
– Ты, Филимон Кузьмич, работаешь по-прежнему... председателем?
– Нет, что ты! Я не председатель.
– А ведь был председателем. Мне Даша писала...
– Ну, это когда... еще до укрупнения колхозов. Я в "Красном пахаре" был председателем. А потом, когда мы укрупнились, выбрали другого...
– Кого же? Интересно...
– Бертенева Якова. Ты его не знаешь...
Нонна Павловна улыбнулась.
– Если ты на войне был майором и теперь не председатель, так ваш новый председатель, наверно, полковником был?
– Нет, зачем!
– засмеялся Овчинников.
– Наш председатель еще молодой. Он и на войне не был. Зоотехник он. Толковый паренек...
– А ты кем теперь работаешь?
– спросила она.
– Я? Я - бригадиром. Вот сейчас тебя привезу, сдам с рук на руки, и надо на поля. Вечером уж мы с тобой всласть наговоримся...
Только теперь Нонна Павловна подумала, что разговор у них идет неправильно. Надо бы раньше всего спросить про сестру Дашу. Как она?
– Ничего, - ответил он.
– Живем помаленьку, работаем. Ребята выросли...
– Старшей-то, Насте, сколько? Она, пожалуй, уже невеста?
– По-нашему-то, по-деревенски, пора бы и матерью стать, - взмахнул Овчинников, привстав, стегнул жеребца.
Стегнул, похоже, сильнее, чем хотел, и натянул вожжи так крепко, что жеребец вскинул передние ноги и перешел на галоп.
Из-под колес брички вихрем полетела не только пыль, но и щебень, и крупные камни.
– Для чего такая скорость?
– зажмурилась от ветра Нонна Павловна.
– Ничего. Пусть промнется, - сердито кивнул на жеребца Овчинников. Пусть промнется, сытый, гладкий. Хорошо и поработать...
Все-таки воспоминания, должно быть, взгорячили Овчинникова. Он все привставал в бричке и, размашисто подстегивая коня, приговаривал:
– А ну, а ну, Буран! А ну!..
Только перед самым правлением колхоза Буран, как говорят шоферы, сбросил скорость. И тогда Овчинников, впервые поглядев прямо в глаза Нонне Павловне, сказал:
– Да" Настя наша даже старше, чем ты была тогда. Сколько тебе было, помнишь?
– Помню, - как виноватая, ответила Нонна Павловна.
– И похожа она здорово на тебя, - продолжал прямо смотреть ей в глаза Овчинников.
– На вашу, словом, самокуровскую породу похожа.
– Это не очень хорошо, - несколько смущенно проговорила Нонна Павловна.
– Дочка должна походить на отца. Тогда она будет счастливая. Есть такая примета...
– Ну, это мы поглядим потом, какая она будет по примете: счастливая или несчастливая. Это будет, однако, зависеть и от нее самой, - убежденно произнес Овчинников.
– А пока она походит на тебя. Вылитая. И по обоюдному согласию мы назвали ее в твою честь Настей...
Нонне Павловне было почему-то неудобно сказать Овчинникову, что ее теперь зовут не Настей, что она даже в паспорте изменила свое имя. Отчество ей в паспорте не удалось переменить, но все-таки она величает себя не Пантелеймоновной, а Павловной. Так, пожалуй, красивее. Да и когда она могла бы обо всем этом сказать ему, если б даже захотела, - он ведь за всю дорогу не спросил ее, как она живет, как чувствует себя, где работает.
После какой-то странной вспышки, после внезапной горячности, он умолк и молчал весь остаток пути.
– Ну вот, - сказал он, когда бричка остановилась у небольшого домика с высоким крыльцом, на котором - уже издали было видно - стояла женщина в малиновой кофточке.
Женщина эта проворно сбежала с крыльца и, заплакав, стала обнимать Нонну Павловну, еще не высвободившую ноги из брички.
– Настенька, родная, сестричка моя!
– плакала женщина.
И не то чтобы Нонна Павловна не узнала сестру - она просто растерялась, увидев, что Даша совсем не такая, как думалось. Даша, оказывается, старенькая, и волосы с сединой, и лицо будто обгорелое, и кофточка не столько малиновая, сколько бурая, вылинявшая от стирки. Неужели нельзя было переодеться по случаю такой встречи? Или не во что переодеться?
3
Нонна Павловна обняла сестру и тоже заплакала.
– Ну вот, - повторил Овчинников, поглядев на сестер, вынул чемодан из брички, поставил его на крыльцо и, ничего больше не сказав, уехал.
– Ему на работу надо, - как бы извинилась за мужа Даша, вытирая слезы коричневой рукой.
А Нонна Павловна вытянула из-за выреза на груди маленький, с кружевами, носовой платочек и, приложив его сперва к своим глазам, стала вытирать глаза сестры.
Потом они вошли в дом, пахнущий свежеоструганным деревом, недавно вымытыми полами и нагретой известью, золой и глиной от протопленной русской печи. И хотя дома этого раньше не было, на Нонну Павловну вдруг от всех его стен пахнуло таким родным, давно знакомым духом, что слезы снова выкатились из глаз и повисли на ее красивых крашеных ресницах.