— И всё, что ли?

Он несколько раз облизнул губы, сжал кулаки на исцарапанном столе — аж костяшки побелели.

— Был... был у меня кореш из ярдов, Мак... как брат родной... жопу мою прикрывал столько раз, что со счёта сбился. Вогао звали, отмороженный был напрочь, зверюга. Рассказывал, как в детстве этого охотника за головами видел — забился под хижину и всё разглядел. Говорил, тварь футов семь-восемь ростом, чёрно-зелёная, гниющая вся, и смрад от неё — как от скотомогильника. С когтями. Здоровенными такими когтищами. Башку старейшине оторвала — и дальше почапала, как ни в чём не бывало. — Куинн дёрнул плечом, но видно было — его самого колотит. Взгляд намертво прилип к стене. — Как-то раз... мы с Вогао... полезли в горы и устроили засаду у ручья, думали, вьетконговцы там лазят. И тут Вогао что-то углядел — аж сам стал белее простыни. Показал мне. След в грязи, Мак, но... ёб твою мать, в два раза шире моего говнодава и, наверно, в два раза длиннее... не человечий след, разве что великан наследил. Вогао ни в какую не хотел там оставаться, талдычил — надо съёбывать до темноты. Я видел, как этот псих на пулемётные гнёзда с голой жопой кидался, с одним мачете в толпу вьетов влетал... отчаянный был, Мак, Христом-богом клянусь, отчаянный. Но этот след... обделался он по полной. Как с катушек слетел, чуть крышей не поехал.

— И чё сделали? — Я уже и сам чувствовал, как по спине мурашки ползут.

Куинн выдохнул, встряхнулся, как пёс после дождя. Хохотнул утробно:

— Съебались оттуда так, что пятки сверкали. Может, я бухой, может, крыша едет, может, джунгли мозги расплавили, но, богом клянусь, у этих людей чуйка на такие вещи звериная. Поживёшь с ними подольше, как я, и сам начинаешь нутром чуять. Там, наверху, Мак, я это ощущал... что-то... такое, от чего душа в пятки уходит.

После этого Куинн почти заглох. Так, побурчал вяло про операции, войну и хиппарей в Штатах, сказал, что, наверное, не вернётся домой после войны — не похоже это место на то, где ему хотелось бы кости сложить.

А меня всё не отпускали образы этого ёбаного дьявола-охотника за головами. Они преследовали меня как призраки, как грязное пятно на душе, которое не оттереть, как ни скребись.

И только много позже я допёр — почему.

3

Война кишела жуткими историями, и приходилось держать эту херню в башке в контексте, иначе точно крышей бы поехал. Один «берет» мне как-то выдал: когда брали в плен северовьетнамцев или вьетконговцев, офицеров и сержантов сплавляли на допрос в разведку, а рядовых гуков пускали на мишени.

— Наёмники нунг, которые с нами воюют — отмороженные ребята, Мак, настоящие звери по части копий, — говорил он. — Они и нас заставляют их мастерить и тренироваться. Ставим косоглазых к стенке и хуячим копьями. После того как я завалил десяток-другой этих пидарасов, так наловчился — не промахиваюсь. Но до нунгов мне как до китайской пасхи. Был там один — нахуй пробивал копьём двух вьетконговцев насквозь, да ещё умудрялся в стену за ними воткнуть...

4

Через три дня после Бай Лока я вляпался в такое дерьмо — не приведи господь.

Торчал в долине Плей Трап со взводом из 4-й пехотной дивизии, продирался через джунгли Центрального нагорья, карабкался по горам, отбивался от туч мошкары и москитов. Искал историю, вечно искал историю — и порой думал, что, может, лучшая история тут как раз про долбоёба-корреспондента, который постоянно лезет в самое пекло в поисках того, чего никогда не найдёт.

Мы растянулись по склону холма, как игрушечные солдатики, разбросанные в траве. Только трава эта была по самую грудь, и стоило высунуть свою дурную башку, как какой-нибудь гуковский снайпер мигом проделал бы в ней дырку, причём совершенно бесплатно. Воздух стоял тяжёлый и жаркий, пропитанный вонью гниющей подстилки и сладковатым духом тлена. До темноты оставался час, и в деревьях, что вздымались над нами и позади нас неприступной стеной, заливались птицы, а обезьяны верещали и носились по веткам как обдолбанные гимнасты.

Меня позвал с собой командир роты «Браво», капитан Донни Свит. Он был не чета Моралесу или другим помешанным на убийствах вдоводелам из пехоты, каких тут встречаешь. Очень умный, спокойный, тонко чувствовал, что к чему. Для своих солдат он был кем-то средним между Иисусом Христом, Джоном Уэйном и любимым дядюшкой. Никогда не позволял им влезть в дерьмо, не залезая туда первым, и я не раз видел, как он торчит на передовой, лично поливая врага свинцом из М-60. Он никогда не водил своих парней на охоту за гуками одним и тем же путём. Хватало ума понимать — старина Виктор Чарли всегда наблюдает, записывает тактические схемы и высадки. И каждый раз умудрялся сбить их с толку.

Свит позвал меня, потому что знал — я вечно гоняюсь за историями, а он был уверен, что контактов с узкоглазыми будет много. Операция заключалась в том, чтобы отслеживать активность северовьетнамской армии и особенно пути снабжения через границу с Камбоджей. А как только одна из этих целей будет достигнута — вломить врагу по полной. Три роты 4-й дивизии окопались там, ждали, когда начнётся заварушка.

Проблема была в том, что она уже началась.

Обезьяны с деревьев забрасывали нас гнилыми фруктами и горстями своего дерьма. На спине бронежилета у меня уже красовалось пять или шесть шлепков этой мерзкой жидкой коричневой дряни.

Рядовой рядом со мной — паренёк по фамилии Тунс из Айовы, которого, естественно, прозвали «Чокнутый Тунс» — толкнул меня локтем. Мы вглядывались в туманные джунгли внизу, ждали возвращения разведгруппы, ушедшей выслеживать Чарли.

— Слышь, Мак, — окликнул он меня. — Эти ёбаные обезьяны хотят с нами поиграть.

— Мне не по душе эта игра, — ответил я, стряхивая с руки сороконожку. — Я уже почти готов собрать манатки и свалить домой.

Тунс рассмеялся. Он был высоким, жилистым парнем, тощим, как стручок фасоли, с веснушками, рассыпанными по носу, словно старческие пятна. Свежее, невинное лицо — будто ему самое место было в школьной баскетбольной команде, обжиматься с черлидершей, а не здесь, в Юго-Восточной Азии, убивать людей. Но он уже отмотал в стране почти десять месяцев и скоро должен был вернуться домой.