— Нет! Не будем шуметь. Будем делать, что ты скажешь! — помотал головой Базнар.

Ковязин поморщился, цыкнул зубом:

— Ладно! Но только слушать меня во всем, понятно? — и дождавшись кивка абрека, чуть успокоился.

— Пойду, к ручью спущусь: сил нет терпеть — все тело зудит. Рубаха уже от пота коробом встала! — объяснил подпоручик, — Обмоюсь, пока ужин готовят…

— Погоди, ваш-бродь! — остановил его Ефим, — Никитка! Ну-к… сходи с Юрием Александровичем, погляди вокруг, пока он обмоется.

От Плещеева не укрылось, как переглянулись, улыбнувшись, Макар с Подшиваловым.

«Ну да! «Благородие» и «неженка»! Но ходить, почесываясь как свинья — не желаю!».

После ужина, попивая чай, Плещеев сидел разморенный, уставившись в тлеющие угольки небольшого костерка.

«Ишь ты! Ефим-то какой насупленный в последние дни ходит! Ничего! На обиженных воду возят!».

— Ефим! Ты на меня не супься, понял? — негромко сказал Юрий, — Я, может, чего и не понимаю в ваших станичных обычаях, только не нравится мне все это… Как у вас там все сложилось.

Подшивалов что-то буркнул в ответ, а Макар, поднявшись с кошмы, усмехнулся и сказал:

— Ладно! Вы тут гутарьте, а я пройдусь — посты проверю!

Дождавшись, пока фигура унтера ловко растворится в темноте, Плещеев спросил:

— Ну и какого хрена ты молчишь?

— Да-к… Что говорить-то? Не знаю даже! — пожал плечами казак, — Я, Юрий Александрович, и сам не знаю, как все это назад вправить. Мамка уперлась, как… В доме разлад. Уж дед ей грозил: выпорю, грит, как сидорову козу, дуру старую! Ан — нет, ни в какую! Блядь, говорит, эта Глашка, а не честная вдова…

— Х-м-м… а ты тоже считаешь, что Глаша — блядь? — удивился Юрий.

И то неприятно было, что Ефим промолчал.

— Та-а-а-к… А не ты ли сам ее… этого-самого… охмурил? То есть — сначала сам пристроился, а сейчас — баба виновата, да? — возмутился подпоручик.

— Да я чё? Я-то — ничё же… Ну так ведь… Эта… Сучка-то не всхочет, кобелек не вскочет! И эта… вы бы потише бы, ваш-бродь, а? К чему другим-то знать наши неурядицы? — попросил тихо Подшивалов.

— Ах ты, тля такая! Стыдно ему стало, да? А как вдову брата родного катать-укатывать — стыдно не было? — опешил Юрий.

— Ну дык… Тогда-то во мне блуд взыграл. А теперь-то что? Не то что стыдно… Но неловко как-то.

— Тьфу ты! Получается, сам ты в этом — первый виновник! — выругался Плещеев, — Если бы ты по-мужски настоял, сказал свое слово, то и мать бы твоя отступилась. А так… получается — мамка тобой командует! Эх… А ведь матерый казак же! И что теперь?

— А что теперь…, - пробубнил Подшивалов, — Мать сказала, к осени девку мне подберет ладную да справную. Да, грит, чтобы честная была.

— Да и хрен с вами, живите как хотите! Только с Глашей — как теперь быть, а? А племяш твой — как к этому отнесется — ты подумал? Да ну тебя… Все! Я спать пошел!

Уже лежа на кошме, укрываясь буркой — ибо ночи в горах ох и свежие — Плещеев яростно зачесался.

Лежащий неподалеку Макар тихо засмеялся:

— Ваш-бродь! Неужто вошек подхватили?

— Вошек, вошек… Щетина чешется — спасу нет! Зараза такая! — прошипел Юрий.

— Это у вас с непривычки так! Потом, коли борода отрастет, перестанет зудиться-то. А ведь у вас, Юрий Александрович, масть такая, что ежели бороду отпустить — то от местных и не отличить будет. Вам бы еще какой местный говор постичь, так и вообще — за абрека бы сошли! — продолжал балагурить охотник.

— Да, говор постичь… А сколько их тут, говоров-то этих? Я уж и не пойму — то ли четыре, то ли пять насчитал.

— Да кто ж их ведает? Знаю только, что здесь, у моря, черкесы по одному говорят, в Чечне или там… ингуши — по-другому. К югу если, к Персии — так третий говор. У армян, да грузинцев — тоже свои языки.

— И что же — все их учить? Так и жизни не хватит! — засомневался подпоручик.

— Да зачем все? Они тут все на части делятся: те, кто к нам прислоняется, все хоть чуток, но по-русски понимают; а те, кто против — по-турецки. Выходит — один турецкий ежели освоить — и уже довольно.

— А ты что же — знаешь турецкий? — удивился подпоручик.

— Ну-у-у… знаю, не знаю, а объясниться могу! — самодовольно хмыкнул Макар, — Ладно! Давайте почивать. Денек завтра отдохнем, по округе оглядимся, да и дальше потопаем…

Но Плещееву почему-то не спалось. Вроде и устал за последние дни — не высказать, а вот поди ж ты! А тут и «романтизьм» какой! Небо над ним было звездно-звездным. Воздух свежий, как будто густой, напоенный ароматами неизвестных трав и цветов. От неба вниз взгляд переведешь — тьма египетская, хоть глаз коли — ни хрена не видно! Лишь чуть видимые на фоне звездного неба верхушки гор обозначают, где кончается земля и начинается пропасть бескрайняя. Изредка неподалеку всхрапывали кони, чуть слышно переступали копытами по земле.