— Заткнись, чудовище! У тебя оружие есть? Нож, говорю, есть?

— Откудава? Он только для готовки нож давал. У него и есть. А у меня чего? — Анн задирает платье с одной стороны, потом с другой. Пистолет удается пока скрывать, остальным любуйтесь, не жалко. Главное лицо прикрывать — короста, дрянь такая, сложна в изображении, «съехать» с лица так и норовит. Но держать руки у головы получается — испугана дура, побоев боится, это вполне естественно.

Опрометчивый Молодой пытается возразить: и насчет главарши, и вообще. И бьют именно его. Слабак показывает, где арбалет и болты спрятаны, собственную захоронку с деньгами выдает. Три с лишним марки скопил, упырь мелочный.

Полицейские сами командуют, чтобы задержанная взяла одеяло, прикрылась. Потом всё же связывают руки — как положено. Но спереди, чтоб одеяло придерживать могла. Снова брезгливо плюются. Не от того, что шибко воняет тряпьем и прелестями пленница, но перегаром крепким изрядно обдает. Все же от шнапса большая польза.

Выводят по знакомой галерее. Наверное, в последний раз проходит здесь Анн-Медхен. Что ж, не так и плохо жилось.

Идти по склонам такой большой толпой весьма странно. Полицаи настороже — даже дневной Хеллиш их весьма смущает. Фургоны спрятаны внизу, у дороги. Там и охрана с взведенными арбалетами.

Пленников сажают в заднюю часть фургона — там отгороженная глухая будка. Анн взлетает туда, подсаженная брезгливым пинком. Вот теперь действительно больно. Но пистолет из-под платья и одеяла не выскочил. Отлично.

Скрипит, трогается фургон. Анн видит за решеткой оконца склон. Прощай Хеллиш, может, еще свидимся. Хочется сказать пару душевных слов Молодому, но лучше сдержаться. Избили того славно, не очень-то и соображает красавчик. У самого губа порвана и болтается-оттопыривается. Так, сдери ему башку, и надо предателю. Повезет, так еще и напрямую поквитаемся.

…Уползала назад дорога меж скал. Ничего, Хеллиш никуда не денется. Остается тут, и остальное остается — там, в неприметной галерее у колодца. Будут высушенные, уменьшившиеся головы коллег по грабежам в темноту смотреть, славную разбойницу вспоминать.

Ехали быстро, лошади хорошие. Анн слушала разговор охраны, перегородка была надежна, оббита листами толстой меди, но зарешеченное окно слова не отсекало. Зла полиция: сначала с Молодым возились, потом поспешно на облаву собирались, по самой жаре по скалам лазили. А Молодой даже глупее чем думалось — не на сбыте попался, он воровать попутно вздумал, а когда за руку поймали, ножом грозил. О, донервет, и с какими дурнями спать приходилось?!

Судьба подельника Анн волновала мало. Повесят скорее всего. Странно, но и насчет собственной участи тоже думалось как-то слабо. Отупела. Больше мучило недоумение — отчего не бежала-то? Откуда внезапный порыв остаться, начать безнадежную игру? Это же вообще не игра, а сущая глупость. Неужели Хеллиша послушалась? Так что он в городских играх понимает? Чудо, что пистолет еще не нашли. Зачем брала? Улика же. В «нашла у канавы» точно не поверят.

Особо размышлять и самой себе изумляться не пришлось: это только кажется, что разбойники в немыслимой глуши злодействовали — а ехать до города всего ничего. Уже стучали колеса по мостовой, преодолел полицейский фургон трамвайные рельсы, вдали пыхтел лок-мот, слышались многочисленные голоса. Живет Хамбур, словно ничего и не случилось.

Остановились, качнулся экипаж — выгружались недовольные полицейские. Вроде бы угол Имперской — полицейская тюрьма и городской суд. Хотя уверенности не было, а выглядывать, любопытствовать Анн не собиралась.

Молодой глянул исподлобья:

— Всё им скажи. Я всё сказал. Уж очень крепко бьют.

— Бьют?! — ужаснулась Анн-Медхен.

— Отупела от страха? — прошамкал подельник, тряся драной губой и демонстрируя свежий недостаток зубов. — Еще как бьют! И не притворяйся, не поможет. Тьфу! И как я с такой уродиной спать-то мог? Околдовала, что ли?

Вот это он напрасно. Ляпнет на допросе, что ведьма, лучшее точно не станет. А так, бьют, да — у самой Анн ощутимо задница болела. Хрупка отставная медицинен-сестра, такую ногами забить — раз плюнуть. Видимо, это учитывать будут — до суда должна дожить, и в относительной телесной целости. Но с зубами придется сразу распрощаться. Нужно зубы почернее сделать, может, побрезгуют вышибать,

Беда была в том, что уродовать себя Анн не очень-то и умела. Повода как-то не находилось. В детстве слегка баловалась, в те редкие моменты, когда удавалось у зеркала одной оказаться, страшные рожи «надевала». А так зачем? «Хорошенькая», «прельстительная», «милая, но строгая» — такие лица востребованы, собственно, они сами собой «надевались». «Уродка умственно-отсталая» была откровенно ненужной. Упущение…

— И как я с тобой либе-либе мог, с карлицей ненасытной, — повторил Молодой, как будто это недоумение и было его главной проблемой. — У тебя же и зубы сплошь гниловатые.

Получилось, значит, с зубами. Тут порадовал, скот бессовестный.

Анн захныкала:

— Ты же сам приставал. Мне разве в радость было?

Лязгнул засов на двери, широко распахнулся солнечный день. Молодого без лишних слов ухватили за сапог, выдернули наружу.

— Хорошо хоть это чучело не наше, — сказал длинноносый полицейский. — Такую блошиную помойку только трупным багром подцеплять.