И замерла.

А смысл? Ну, бежать, а потом-то что?

Она смотрела на проход в темноту. Проход ждал. Скатиться по лестнице, далее по коридору, и еще ниже. Не найдут. Без фонарей вообще не сунутся, а от света фонарей облавы Анн точно уйдет. Да и не пойдут. Тот Хеллиш, что глубже внешних галерей — тот уж совсем «для своих».

Они не сунутся, а вот высунется ли когда-нибудь на белый свет вконец одичавшая Медхен?

— Что? — прошептала Анн, не сводя взгляда с темного прохода.

Не было подсказки. Колебались границы не очень ровного прохода, туманились. Или то только казалось? Не знает Хеллиш ответа. Оно и верно — если уж сама беглянка колеблется, то что с древних скал спрашивать? Такие решения сам человечек принимает, подсказки только по конкретным мелочам могут быть.

Ладно. Хватит бегать. Не безмозглый цизель — всю оставшуюся жизнь по щелям прятаться. Рискнем. Хотя, ох и пожалеет о своем безумии Анн-Медхен….

…Вошли уже. Осторожные шаги слышны отчетливо. Небось копьями ощетинились, клинки наготове. Эх, пушку не притащили. Сложно уважение к человеку проявить?

Деньги и иное ценное отдавать полицаям Анн не собиралась, скормила скальной щели два десятка марок, сунула сверток с пистолетом — не пролазит. Да как так, опять что ли намек?!

…Время иссякло. Оставались секунды накинуть драное платье и упасть под одеяло. Пистолет уже лежа из тряпки развернула, сунула под одежду…

Вошли.

Пещерная комната с низким потолком. Очаг, котел с остатками варева, клочья тряпья на полу, жалкие подстилки из травы, пустые бутыли. Спит кто-то, укутавшись в дырявое одеяло, хотя второе, относительно новое, на полу валяется. Доносится безмятежное посапывание. Переглядываются ловцы разбойников, самый здоровенный готовит дубинку-палицу — это даже не дубинка, а этакий молот деревянный, таким инструментом что колья забивать, что злоумышленников глушить — одинаково удобно.

Когда сдергивают одеяло, Анн хнычет и жмурится.

— Она, что ли? Эта? — уже в полный голос, с брезгливым изумлением говорит бравый усач-цугцманн[1].

— Э… — Молодой и сам в изумлении.

Сонно щурится с ложа на гостей нечто жалкое — девчонка, баба или старуха? — вообще не понять. Торчат чахлыми прядями грязные волосы. Лицо «надето» самое придурковатое. Короста на верхней губе. Нет, такую пленницу по башке лупить — только дубинку пачкать.

— Она? Главарша? — цедит, морщась, цугцманн. — Тебя, засранец, спрашиваю!

— Так она… — мычит Молодой, — но…

Его бьют. Ловко и сильно, древком копья.

— Она! Она! — стонет, сгибаясь, разбойник. — Она сама говорила. Она Медхеншуле окончила, медицинен-сестра…

Гости смотрят на сидящее на подстилке существо, весьма с отвращением смотрят. И снова бьют Молодого.

Ибо заведомо врет. В Эстерштайне даже дети знают: медицинен-сестра может быть некрасивой, косоватой и хромоватой, но она аккуратна, умна и прилична. Иначе какая же она медицинен-сестра?

— Черт знает что такое, — морщится цугцманн. — Зря шли.

Он смотрит на штатского, тот пожимает плечами:

— Необходимо было проверить. К тому же, это явное разбойничье логово.

— Шайка из двух человек? — цугцманн явно прощается с уже померещившейся наградой. — Что будем делать?

— Эту прибить, — подает голос здоровяк. — Она наверняка заразная. Вглубь Хеллиша спихнем — пусть бездна тварью подавится. А вора — под суд. Может, на следствии еще что порасскажет.

— Нет, так не пойдет, — качает головой штатский. — В Городском управлении «Гесты» знают, что мы пошли проверять личность по розыскному описанию. Придется ее в город везти. Проверьте ее.

Полицейские дружно пятятся.

— Я ее щупать не буду, — поясняет наглый здоровяк — Она даже на морду гнойная. Такую красотку и в штлаге десятой дорогой обойдут. Я человек исполнительный, сознательный, но всему есть уставные границы. Вы еще на долг-ленд с такой жабой меня пошлите.

— Долг-ленд! — хихикает Анн-Медхен, раздвигая колени. — Все будете?

Она ужасна. Перевязанная нечистым бинтом рука, худые ноги в пятнах, под платьем впалая грудь — никогда «надевать» столь натужный облик не приходилось, может и с перебором выходит, но слишком страшно сейчас разбойнице-лицедейке.

Перегаром от бабы несет самым настоящим, остальное тоже… почти настоящее. Отшатываются полицейские, хором орут:

— Села, тварь! Подол оправь!

Замахиваются древком копья. Анн поспешно садится, заслоняет голову руками, хнычет.

— Оружие есть? — рявкает цугцманн, — его не на шутку подташнивает.

— Арбалет? У него спросите, он от меня прячет, — Анн не опуская рук, тычет пальцем в сторону Молодого. — Не бейте меня! Я ничего такого не делала. Только жратву готовила и либе-либе.