Одежда – что-то яркое, школьная форма, белое с золотым, вроде плаща…. Поведение – "улыбалась", "молча смотрела", "просто стояла". Никто не видел, чтобы она прикасалась хоть к чему-то руками.

Пауза. Кто-то тихо хмыкнул.

– Короче, ведьма из аниме, – подытожил младший следователь.

– Никто из выживших даже внятно не может сказать, откуда она появилась. Уровни и коридоры запечатаны. Все линии наблюдения – перегорели. Барьеры – не сработали. Сканеры зафиксировали одну гигантскую вспышку ЭМИ, потом – ноль. Пустота.

– Биологические следы?

– Отсутствуют. Ни слюны, ни пота, ни волос. Даже клетки кожи – нулевой фон. Как будто внутри был пылесос по уничтожению ДНК. Всё, что уцелело – вот:

Он нажал на пульт. На экране – стоп-кадр: дверь самолёта. На трапе – фигура в костюме.

– Костас Треш. Чёткая визуализация. Единственная. Улетает через девять минут после первого энергетического всплеска. Ни одного кадра, где он был бы внутри зоны поражения. Ни следа его голоса на записях. Ни записей его приборов. Он ушёл – всё началось после.

– И всё-таки… – агент Вэлс подалась вперёд. – Что он там делал?

– Ответ, – вздохнул аналитик, – "вёл техническую съёмку". Официальный запрос на доступ к старым картам с указанием цели – исследование структуры подземного комплекса. Допуск был получен через внешнюю подрядную контору, связанной с одним из консервационных архивов ЮНЕСКО. Всё – по форме. Открыто, документально, даже страховка на имя компании "Треш тех лаб". Он не врал. Он действительно только смотрел. Формально.

– А неформально?

– Неформально мы видим то же, что и в Колумбии. Присутствует на месте, но ничего не делает руками. После него – поле боя. Его записи – изолированы, аккуратны. И при этом каждый раз рядом появляется нечто… неописуемое. Формы. Силуэты. Существа. А он – просто наблюдает. Или уходит за мгновение до катастрофы.

– Паттерн устойчивый?

– Пока да.

Молчание затянулось. На стол опустились новые папки. Вэлс взяла одну, полистала. Пальцы замерли на справке.

– У него адвокат?

– Несколько. Но даже самый посредственный из них разнесёт нас в суде, если мы попытаемся надавить. Он нигде не нарушает закон. Ни в одном инциденте – не зафиксирован как участник. Он всегда уходит до. Или приходит позже. Или вообще не туда. Даже "Гелион", по последним утечкам, пока не уверен – какую карту он держит на руках. Они хотят его, но боятся прикасаться.

– Но ведь он что-то знает. Или… кто-то действует от его имени.

– Возможно. Но доказать это…

– Нечем.

Пауза. Кто-то из следователей в углу листал снимки из места инцидента. И вдруг:

– …Это он оставил?

Вэлс повернулась. Парень показал вырезку. На стене, среди оплавленного металла, был оставлен отпечаток ладони – как будто вдавленный в пластик, но не рукой, а электрическим зарядом.

Внутри – голографическая подпись. Неразборчивая. Слишком перегоревшая. Только первые три буквы: "MIK…"

– Нет, – пробормотала Вэлс. – Не он. Но… может, его.

– Да чтоб тебя…, – выдохнул старший техник, скинув с плеча сенсорный блок.

Он встал на край кратера – точнее, того, что осталось от основного входа в секцию С.

Раньше здесь был люк, грузовой шахтный лифт и укреплённый коридор.

Теперь — выжженное блюдце. Стены оплавлены, металл скукожен, бетон вспучен, как кожа после ожога.

– Никакой термической бомбы не хватит на такую деформацию. Это было… что-то иное, – пробормотал один из аналитиков, скользя по стене термодрончиком.

– Следов радиации? – спросил координатор.

– Ни альфы, ни беты, ни гаммы. Как будто взрыв не выделил ничего, кроме… света.

– И жара.

– Жара – да. Обугленные останки стали внутри закопчены изнутри. Словно металл пытался вскипеть сам в себе.

Они прошли глубже, спустившись по одному из аварийных тоннелей. Его еле удержали от обрушения. Работал аварийный каркас. Металл звенел, как натянутая пружина. На стенах – остатки маркировки, кое-где ещё читались: “D-12”, “ГРУППА 3, АРХИВ”, “ДАТА-КОНТУР 7”.

Ничего не уцелело. Пластик – расплавлен. Провода – стекли вниз. Даже бетон – был гладкий и тёмный, будто переписан плазмой.