— Не так громко, — попросил я. — Люди смотрят.

— Вот и хорошо! — громче прежнего крикнул Саймон. — Эти подонки, торговцы помоями, украли мои деньги, но они не дождутся, чтобы я спокойно согласился с этим. Я не собираюсь с кротостью сносить подобные унижения!

— Ладно, ладно, успокойся, Саймон, — сказал я. — Просто пойдем отсюда.

Он бросил пустую чашку на стол, встал и вышел. Я торопливо сделал последний глоток чая и поспешил за ним. На парковке я совсем другими глазами посмотрел на путников, пьющих чай в комфорте и уединении своих автомобилей. Теперь они представлялись мне верхом благоразумия.

Когда я догнал Саймона, он уже сидел за рулем, и двигатель работал.

— Ты прекрасно знал, что тебя ждет внутри, — бросил я, забираясь внутрь. — Честно говоря, иногда мне кажется, что ты нарочно нарываешься на неприятности, просто чтобы был повод поругаться.

— Я что ли виноват в их преступной некомпетентности? — взревел он. — Это я нарочно, да?

— Уймись, ты понимаешь, что я имею в виду, — проворчал я. — Это трущобы, Саймон.

Он включил передачу, и мы вылетели с парковки на автостраду.

Саймон заговорил только через несколько минут. Он просто готовился к одной из своих гневных тирад. Мне были знакомы признаки и, судя по тому, как он вцепился в руль, шторм обещал быть не шуточным. Воздух в машине буквально дрожал от его сдерживаемой ярости. Я приготовилась к взрыву.

— Мы, конечно, обречены, — медленно произнес он, тщательно подбирая каждое слово, словно камень для рогатки. — Обречены, как крысы в бочке с дождевой водой.

— Пожалуйста, избавь меня от своих нотаций.

— Ты знаешь, — спросил он, словно говорил не с историком, — что, когда Константин Великий выиграл битву у Мульвийского моста в 312 году, он решил поставить триумфальную арку в ознаменование своей великой победы?

— Послушай, нам обязательно вдаваться в подробности?

— Тем не менее, он это сделал. Только никак не мог найти художника, достойного великого проекта. Он объездил всю Римскую империю, но так и не смог найти ни одного скульптора, который мог бы создать хотя бы наполовину приемлемый боевой фриз или статую победы. Тогда Константин приказал своим каменщикам снять статуи с других арок и поместить их на свою. Просто художники его времени не справлялись с поставленной задачей.

— Как скажешь, — проворчал я.

— Это правда, — настаивал он. — Гиббон считал это поворотным моментом римской истории, началом упадка. И с тех пор вся западная цивилизация покатилась под откос. Посмотри вокруг, возьми спорт, например. Всё, вершина. Конец линии. Капут! Мы обречены.

— Ну, хватит уже… — взмолился я, но это была попытка прикрыться бумажным зонтиком от урагана.

— Обречены, — повторил он, словно пешечное ядро выплюнул. — На наши несчастные головы с колыбели словно заклятие наложено. Ты американец, Льюис; вам, должно быть, заметно, — это заложено в нашем поведении. Мы, британцы, — обреченная раса.

— Однако, судя по твоему виду, с тобой все в порядке. Ты выживешь.

— Ты в самом деле так считаешь? Посмотри на нашу внешность: волосы у нас слабые и жирные, кожа пятнистая, плоть бледная и шелушится, носы уродливые. Подбородки покатые, щеки надуты и животы тоже; сутулые, сгорбленные, кривоногие, помятые и неопрятные. Глаза слабые, зубы кривые, дыхание плохое. Англичане мрачные, подавленные, анемичные и бледные.

— Тебе легко говорить, — заметил я. У Саймона не наблюдалось ни одного из перечисленных им физических недостатков. Так что его слова воспринимались как дым без огня или шляпа без кролика. Как и ожидалось, он никак не отреагировал на мое замечание.

— Как нам выживать? Ха! Сам воздух ядовит. Вода тоже ядовитая. А еда — это вообще отрава! Сам посуди! Ты же знаешь, что происходит с едой. Коварные дельцы производят все в массовых количествах на фабриках по производству сальмонеллы. Чего они хотят? Понятно же! Заразить как можно больше потребителей и драть с них деньги за право быть отравленными, а потом сдать их Национальному здравоохранению, а уж те в свою очередь обеспечат им анонимное захоронение.

А если кому-то повезет чудом остаться в живых после приема такой пищи, нас наверняка погубит наше подлое существование. Посмотри на нас! Мы бредем, оцепеневшие и контуженные, через мрачные, заразные города, дышим ядовитым воздухом, отравленным устаревшими заводами, бережно несем жалкие пластиковые пакеты с токсичным мясом и канцерогенными овощами. Чертовы богатеи копят деньги на оффшорных счетах, свободных от налогов, а остальные тем временем бредут по голым улицам по колено в собачьих экскрементах, чтобы провести часы в душных офисах и мастерских. И зачем? Только для того, чтобы получить средства, на которые можно купить корку лежалого сыра и банку консервированных бобов, заплатив нашим презренным недооцененный фунтом.

Понаблюдай за любой улицей в любом городе! Ты увидишь, как мы мрачно передвигаемся из одного ненавистного элитного бутика в другой, тратим целые состояния на отвратительную дизайнерскую одежду не нашего размера, покупаем серые картонные туфли, сделанные рабами в ГУЛАГе, и регулярно подвергаемся насилию со стороны тупых продавщиц с синей тушью и куриными ногами. Нас гнетут маркетинговые силы, которых мы не понимаем, мы покупаем сложную корейскую технику, которая нам не нужна, платим за нее пластиковыми карточками с голограммами от самодовольных, прыщавых младших менеджеров по продажам в желтых галстуках и слишком узких брюках, которым не терпится помчаться в ближайший паб, чтобы выпить пинту водянистого пива и поглазеть на секретарш в черных кожаных мини-юбках и прозрачных блузках.